Алексей Кожевников – Парень с большим именем (страница 100)
— Эй, кто устал, клади мешки! Подвезем, поможем. Ну, снимай! — кричит Федотка.
— Спасибо! Нам господь бог помогает, — отзываются богомольцы.
Они считают, что истинное богомолье надо совершать пешком, бедно, трудно, все, что требуется в дорогу, нести на своих плечах. Бог труды любит, и угоден ему только трудный путь. А все легкие — на лошадях, поездах, пароходах, — когда в этом нет крайней необходимости — бог не приемлет.
Богомольцы уходят в ворота монастыря, за красную кирпичную стену, над которой высоко, выше самых больших сосен, поднимаются золотые кресты и небесно-голубые купола с серебряными звездочками. А Федотка направляет свою тройку в лес: матери послали их собирать шишки.
…С шишек и началось все. Однажды Федотка убрел за ними дальше обыкновенного — поблизости уже выбрали — и наткнулся на такую картину: под кустом сидит монах, весь черный, белые одно лицо да седая голова, и пьет из бутылки что-то, пьет прямо из горлышка. Бутылка с водочной наклейкой, и монах морщится, крякает, вытирает рукавом губы — все, как после водки.
Федотке захотелось подшутить над монахом, и он крикнул из-за куста:
— Чай с сахаром, святой отец!
— Прочь, нечистый! — откликнулся монах и начал прятать бутылку в карман. — Нет тебе другой дороги? Не мешай человеку причаститься!
— А тебе нет другого места? — Федотка шагнул ближе к монаху.
— Ах ты чертово племя! Уходи, не гляди на мой грех!
— Какой хитрый — и глядеть нельзя.
— Нельзя, грешно.
— А пить?
— Вдвойне грешно.
— Зачем тогда пьешь? — пристал к монаху парень.
— Бес попутал. Эх, докончить, что ль? — Монах вытянул бутылку обратно. — Люди знают, что приемлю, от бога не скроешь. Для чего же отказывать себе? Глупо, глупо! — и опрокинул недопитки в рот. — Теперь я в своей норме, причастился досыта, готов хоть в рай, хоть в ад.
Монах засунул пустую бутылку в карман: пригодится еще злодейка с наклейкой! — и, шатаясь, спотыкаясь, побрел к монастырю. Под кустом, где монах выпивал, остался мешок с каким-то небольшим грузом.
Федотка пнул мешок ногой и сильно зашиб пальцы: груз был твердый. Попробовал поднять — шебаршит вроде бы сухарями, но тяжесть не сухарная, каменная. Запустил в мешок руку и достал горсть некрупной, разноцветной гальки.
Галька показалась ему знакомой. Самая такая гладенькая, аккуратная и всякая-всякая: белая, голубая, красная, черная, желтая, синяя, зеленая, полосатая, с крапинками, какой завалены все берега и дно речки Вогулки.
Такую же он видел в монастыре. Она лежала грудой на большом столе среди двора, и вот этот монах Паисий, что пил водку, продавал ее богомольцам.
— Святые, чудотворные, неопалимые камешки, — бормотал он, как зазывала на ярмарке. — Защита от всех напастей, исцеление от всех болей.
В железную кружку, стоявшую на том же столе, богомольцы опускали гроши, копейки, семишники, алтыны, пятачки, гривенники и брали за каждую монету по камешку. Паисий не торговался. Иные бережно прятали камешки в узелки, за пазуху, в котомки, иные, не отходя, начинали лечиться: при зубной боли грызли, при желудочных — опускали камешек в воду и потом пили ее.
Федотка подумал, что мешок с камнями оставил монах, и крикнул:
— Дедушка Паисий, тут мешок валяется. Не твой ли?
— Мой, мой. — Монах вернулся. — Зелье сатанинское всю память отшибло, — попробовал взвалить мешок на плечи и не смог, упал на него, подкошенный сатанинским зельем. Кое-как поднялся, положил тяжелую пьяную руку Федотке на макушку и стал просить:
— Раб божий, помоги мне!
— Поднять?
— Нет, я не работник сегодня. Мне бы свою плоть донести до обители. А мешок подвези на своей карете!
— Зачем тебе столько камней? — спросил Федотка.
— Не знаешь?
— Не знаю.
— Не умудрил господь?
— Не умудрил.
— Это святые, чудодейственные камни, наполненные божеской благодатью. Содержат в себе великую силу исцеления. Закрутит в брюхе, приложи камень к пупку — мигом утихнет, заломит зубы, погрызи камешек — и…
— И сломаешь зубы, — сказал Федотка.
— Истинно, истинно, случается, ломают. Тебя, брат, как зовут? У тебя, брат Федот, светлая голова.
— Моя мамка накупила таких камешков в вашем монастыре, держит на божнице, рядом с иконами, тоже говорит: святые. А попробовали лечиться — никакого толку. И совсем они не святые, а взяты из нашей Вогулки.
Сильно захмелевший монах разоткровенничался:
— Истинно говоришь, из Вогулки. Ей-бог, ты — светлая голова. А богомольцы — дурачье, темнота. Двадцать лет базарю я этим товаром, и никто не догадался, что товар у всех под ногами валяется, можешь бесплатно грести его лопатой и возить возами. Брякнешь, что это окаменелые богородицыны слезы, — верят. Брякнешь еще тошней, что Илья-пророк сбрасывает их с неба, у него там каменный карьер и гранильная фабрика, сбрасывает уже гладенькие, все, как на подбор, — и тоже верят. Удивительно смешные и жалкие есть люди. Обманывать их совсем неинтересно. И обида, злость берет на них. Они думают, что я бесплатный божий дар продаю, зазря беру денежки. Нет, дудки, так не выходит.
Рассердившись, монах снова обрел силу, сам взвалил мешок на плечи и попер его к реке Вогулке, которая прыгала и гремела неподалеку. Там он высыпал камни из мешка на галечный берег и завопил:
— Гляди, брат Федот, гляди! Мне вот что приходится делать. — Он встал на коленки и начал расщеренными перстами, как граблями, грудить береговую гальку в одну кучу. — Можно выдать ее за святую, можно продавать?
Галька была чумазая, мокрая, тусклая, ничуть не похожа на «святую».
— Сгреби, потом в речку ее, мыть, полоскать, оттирать, потом обратно на берег сушить. Вот как достается она, ино все ногти переломаю, кровь из-под них. А богомольное дурачье думает: богородица да Илья-пророк работают на Паисия. Вот ее сколько! — Монах показал на груды гальки, уже обмытой и просыхавшей на берегу. — И вся добыта одними этими, — сунул под нос Федотке распяленные ладони. — Может за такие труды брат Паис выпить?
— Не знаю.
— У тебя отец кто? Доменщик. Пьет, конечно, и не стыдится. За труды пьет. И я за свои труды пью.
Монах присел на груду гальки успокоиться и отдышаться, потом снова пристал к Федотке:
— Подвезешь мешочек? Я за тебя богу помолюсь.
— Ты мне денежку дай! — попросил Федотка. — Я книжку куплю с картинками.
— Денежку само собой. Сухая ложка рот дерет.
Принялись укладывать «святую» гальку обратно в мешок.
— А ты знаешь, брат Паис, как они пузырятся? — спросил Федотка. — Хочешь, покажу. — И, не дождавшись согласия, парень схватил горсть «святых» камешков и перебежал к речке.
Пришастал за ним и монах, приговаривая:
— Ну-ну, покажи, какие еще фокусы водятся за ними!
Федотка опустил один из камешков в воду, и сейчас же из него пошли вверх маленькие пузырьки, вроде ниточки дутых бус.
— Видал? — И Федотка бросил в речку еще камешек.
— Это видал. Это из них святой дух выходит. На этом самом и ловим мы дурачков-богомольцев. — Монах взял из речки камешек и тут же опустил его обратно. — А вот это видел? — Никаких пузырьков из камня не вышло. — Вот, значит, в одних камешках есть святой дух, а в других нет. В моих всегда есть. Можешь испытать любой.
— И врешь, не всегда. — Федотка опустил в реку камешек из «святых», подержал его там, пока он пузырился, затем достал ненадолго и опустил снова — и камень не выпустил ни единого пузырька. — Видал миндал. Весь святой дух выдохся. — Федотка засмеялся. — Других обманывай, меня не обманешь. Дух-то не в святых камнях живет, а в сухих.
Погрузили мешок с галькой на тележку. Федотка впрягся в оглобли, монах вцепился в задок: я подталкивать буду! Но больше тормозил, чем помогал. Он шел, пьяно спотыкаясь, и напевал:
Потом начал рассуждать:
— Нашей братве мало будет почестей на небеси. — Заглазно, а иногда и в глаза, когда бывал сильно сердит или пьян, монах Паисий называл монастырскую братию братвой и шатией. — Не удостоятся они райского блаженства. Здесь, на земле отблаженствовали, хуже матросской братвы погрязли в разгуле. Бывал я, хаживал по Руси со святыми иконами. Все видел, все знаю. Монастырской братве нечем задаваться перед прочим народом, сама грешна. Не за других, за себя надо молиться, своих грехов не отмолить во всю жизнь.
Дорога была не тележная, а пешеходная, сильно вилеватая. Паисий похвалялся, что всю ее он один протоптал, таскаючи гальку.