Алексей Кожевников – Парень с большим именем (страница 101)

— Сколько же темноты на Руси! Много, дивно много. Неисчислимо. Урожайна Русь на темноту. Живи, брат Паис, до второго пришествия, хватит тебе и хлеба, и меду, и масла, и… — он прищелкнул языком, — не умирай вечно!

Кружились долго, обошли почти весь монастырь, наконец брат Паисий скомандовал:

— Тпрруу! Приехали, — и перенес мешок в маленькую часовенку среди скал и утесов. Федотке за работу он отвалил целый пятиалтынный.

— Я и в другой раз могу подвезти, — вызвался парнишка.

— Чего лучше. Вози-вози, только молчок! Скажешь монастырской шатии или мирянам — будет тебе вечное проклятие, анафема, огонь адский.

Договорились.

Федотка поставлял гальку по мере надобности, тележку через день, через два. Гальки расходилось много, особенно летом и в посты, когда богомолье, как половодье, разливалось по всей Руси. На зиму монах Паисий заготовлял большую груду, воза три-четыре.

Началась большая война с Германией[18]. Всех парней и мужиков, от первых усов до седин, отправляли на фронт. У Федотки отправили отца. Все дорожало. Жизнь становилась трудней, голодней. В заводах, в городах начались забастовки и бунты против хозяев, против царя.

Федотка тоже решил устроить бунт против монаха Паисия — приехал к нему с пустой тележкой и сказал:

— Больше не вожу, дешево. — И в самом деле, пятиалтынный за тележку было очень дешево. Больше трех тележек в день не привезешь, а Федотка уже подрос и мог на заготовке дров, угля заработать гривен шесть-семь. — Ты, брат Паисий, жук. Обманывал меня маленького — мне пятиалтынный за целый мешок, а себе пятиалтынный за один камешек.

— Так и надо, я ведь с богом делюсь и с настоятелем (с игуменом) монастыря.

— С богом? — удивился Федотка. — Это как же? Бог-то ведь только на иконах, на картинках.

— Свечки ему ставлю. И с царем делюсь. С богом не особо трудно расквитаться: поставишь ему свечку — молчит и не поставишь — одинаково молчит. А игумену и царю подавай каждый день, и не грошовую свечку или чужой огарок, а наличными.

— И царю каждый день, — дивовался Федотка. — Как же ты отдаешь ему, царь-то далеко ведь?!

— Через кабак, через водку. Кабак-то — царева лавочка. Я каждый день покупаю бутылку причастия. Сколько от меня прибытков царю. Потом, брат Федот, прими во внимание, что я в нашем деле — купец, хозяин, а ты — мой работник. Кому полагается больше?

— Не полагается, а попадается, — поправил монаха Федотка.

— Будь по-твоему, попадается. Кому? Купцу, хозяину.

Это Федотка знал твердо, видел постоянно и везде.

— Царю меньше плати, пореже принимай причастие, — сказал он. — Каждый день платить царю накладно, грешно, неправедно. Сами монахи так проповедуют, слыхал я.

— Проповедь — одно, а жизнь — другое. Праведная жизнь жесткая и горькая. Она — черный хлеб из гнилой муки, кислый квас, картошка в тулупах, чай без сахару, сон на голых досках без одеяла, без подушки. А грешная — каждый день мясо, рыба, вино, сладкий чай, мягкая, пуховая постель.

Федотка твердо стоял на своем: дешево, за прежнюю плату не стану возить. Монах прикинул: если не надбавить Федотке, он и в самом деле откажется работать. И как, чем тогда заткнуть ему рот? Разнесет парень по всему заводу и про «святые» камешки, и про каждодневное причастие Паисия, и все пьяные словеса его. Нельзя выпускать парня из своих рук. И монах положил четвертак за тележку.

Паисий в чем-то провинился или не угодил кому-то, и его переправили из монастыря в дальний скит на покаяние. Продавать «святые» камешки поставили монаха Платона, совсем не похожего на Паиса. Паис был волосат, как нестриженый пудель, в пьяном виде весел, болтлив, а Платон лыс, безбород и всегда сердито молчалив.

Федотка несколько раз усиленно вертелся около него, ждал, что монах заговорит о камешках. Но молчун Платон делал вид, что не замечает его. Тогда Федотка заговорил сам:

— Камней-то надо? Могу привезти.

— Каких камней? — Платон сердито насупился.

— С Вогулки, которые за святые продаешь.

— Ты, сын, неладное говоришь.

— Я все время возил Паису.

— Ты и попутал его. Бес ты, сатана. Сгинь, сгинь! — Монах начал быстро крестить Федотку.

— Бес… чего выдумываешь. Федотка Губанов, заводской, всяк меня знает. Сам, что ль, будешь таскать камни?

— Замолчи, сатана! — Платон замахнулся на парня. — Я тебя!.. — и медленно, борясь с собой, опустил руку.

— Моими торгуешь. Эти я еще навозил Паису! — крикнул Федотка и убежал за ворота.

С этого времени его не стали пускать в монастырь. Однажды он прорвался мимо грузного, медлительного привратника, ему хотелось позлить Платона: я выведу тебя на чистую воду, выведу!

Но привратник закричал другому монаху:

— Брат Истукар, держи его! Держи нечистую силу, гони!

Монах Истукарий — для легкости его звали кто Истукаром, а кто Истуканом — считался юродивым. Все время с длинной палкой, которую называл посохом, он толкался среди богомольцев, строил глупую рожу и выпрашивал:

— Разменяйте копеечку на семишничек!

— Ах блаженненький, ох юродивенький, богов человек, — умилялись богомольцы, сразу добрели и раскошеливались — иные давали аккуратно семишник и брали копеечку, которую протягивал монах, а иные давали что попадет под руку — пятак, гривенник, даже полтину — и не брали копеечку.

Этот монах был худощав, легок на ногу, постоянно полупьян и во всем дерзок, особенно с богомольцами. Как юродивый он позволял себе много больше, чем прочие, нормальные. Он быстро поймал Федотку, несколько раз «перекрестил» своим посохом, выгнал за ворота и показал ему язык. Федотка в ответ погрозился кулаком. Дома он сказал матери, что собирается раскрыть монашеские проделки с камешками.

— И не думай! — Мать испугалась, побледнела. — Монахи изведут тебя. И не тебя одного, а всех нас загонят куда и глаз человеческий не заглядывал.

Не видно было, чтобы Платон или кто другой доставлял гальку в монастырь, а в продаже она держалась. Должно быть, Паис и Федотка заготовили на много лет.

— Моим трудом, моим потом торгуют паразиты! — ярился парень и все порывался разоблачить монастырскую братию-шатию.

Федотка поступил на завод чернорабочим. Готовил дрова, жег древесный уголь для домны, грузил руду, чугун, плавил по реке Вогулке лес. Однажды при сплаве он столкнулся с монахом Платоном, который тоже плавил, только не пустой плот, как заготовщики строительного и дровяного леса, а нагруженный галькой. Осторожный Платон заготовлял «святые» камни на новом месте, подальше от монастыря.

При встрече Платон и Федотка обошлись молчком, будто никогда не видали друг друга, а разъехались, — Федотка рассказал товарищам про монашеские делишки со «святыми» камнями. Рабочие добавили про другие монашеские проделки. Все ругались, смеялись, плевались. Все думали, что разговор останется в тайне, не уйдет из леса. И ошиблись, кто-то донес начальству. На лесосеку приехал верховой нарочный и гаркнул:

— Губанов Федот, тебя требует управляющий.

— А ты чего орешь, как на пожар, — оговорил его Федотка. — Зачем требует?

— Этого нам не сказывают. Требует минтом, — повернул коня и уехал.

Федотка в тот же час связал из трех бревешек салик и сплыл по Вогулке в завод. А управляющий уже несколько раз спрашивал, явился ли богохульник. Когда Федотка шел по коридору заводской конторы до кабинета управляющего, все, кто встречался, оглядывали его с особым интересом, как невиданного зверя. А раньше идешь — будто нет тебя, лезут напрямик, отпихнут локтем, плечом, обругают: чумазый медведь.

Парень не догадывался, что требуют его из-за «святых» камешков, но ждал все равно неприятность. Управляющий редко делал приятное рабочим. Федотка струсил, в теле появилась неловкость, в кабинете управляющего, по навощенному паркету ноги скользили как на льду.

Толстый, круглый, весь гладко выбритый, в зеленом мундире, точь-в-точь большущий арбуз, управляющий сидел за конторским столом, перехватывая из руки в руку дубовую линейку длиной с полметра.

— Ты Губанов Федот? — резко, словно арбуз треснул, спросил управляющий.

— Я.

— Если еще будешь соваться в чужие дела, я прогоню тебя! — и раз по столу линейкой. — Дам тебе волчий билет, — два по столу линейкой. — Скажи всем, что никаких камней не возил в монастырь, все это выдумал, наврал!

— Ничего не выдумывал, возил. Спроси монаха Паиса! Ему возил, — твердо сказал Федотка. Его взяло зло, что ему пришивают лож, обман, и зло придало ему храбрости. — Не один год возил.

— Монах Паис — богохульник, пьянчуга. Он за свои проделки загремел в Сибирь.

— И Платон-молчун тоже базарит галькой, выдает ее за святую.

— Молчать! — Управляющий вскочил, покраснел — вот лопнет, застучал линейкой, как солдат в барабан. — Сегодня же становись к домне! И если вякнешь что богохульное — в Сибирь упеку!

«Управляющий не знает географию», — подумал Федотка, потом сказал:

— Мы и так в Сибири.

Железновский завод стоит на сибирской стороне Уральских гор.

— Учить вздумал, щенок. Пошел вон! — Управляющий махнул линейкой.

У Федотки вдруг обожгло висок, кабинет управляющего пошел кругом, и закачался, полетел книзу портрет царя, вместе со стеной, на которой висел.

Федотка выбежал из конторы на улицу, остановился, зажал висок ладонью, почуял кровь.

«Линейкой, дубовой линейкой по виску. Но подожди, будет и тебе жарко! — Федотка сжал кулаки. — И тебе пустим кровушку!»