Алексей Кожевников – Парень с большим именем (страница 103)

— Как выскребся оттуда?

— Благодаря вас.

— На-ас?.. Интересно.

— Да, вас, большевиков. Благодаря вашей революции. Как сделалась она — по всем тюрьмам начали ломать решетки, сбивать замки, освобождать узников. Все получили волю. И мы — заключенные чернецы — тоже потребовали себе волю. Нам говорят: революция — дело мирское, для мирян, а к монахам не имеет отношения. Тут я цоп ножницы, отхватил себе всю гриву и бросил ее: вот он монашеский сан. Мне он противен, как черту ладан. Теперь я мирянин, большевик… Расступись! Иду на волю, к товарищам! И ушел.

— Отпустили?

— Как видишь. Большевиком пронял их. Ужасно боятся большевиков.

— А зачем сюда? — выспрашивал Федот.

— На покаянье. Раньше перед богом каялся, а теперь перед народом хочу. Не бога обманывал я, а народ, у него выманивал денежки, перед ним виноват.

Федотка рассказал, как заводской поп требовал от него покаяния перед народом, в церкви. Монах Паис задумался над этим, потом сказал:

— Давай утешим батюшку — придем в храм и расскажем всенародно, откуда добывали святые камешки!

Федот согласился. Ему давно хотелось сбросить ложь со своей души, и вот для этого подоспел такой удобный случай.

Монастырь жил по-прежнему, по-дореволюционному: каждый день звонили колокола, шли богослужения. Богомольцев стало поменьше — революция пошатнула у многих веру в бога, но было достаточно, чтобы весь монастырский, двор постоянно чернел от них.

В первое же воскресенье монах Паис и Федот Губанов отправились в монастырь. Они не скрывали, зачем идут, и это привлекло много заводского народу.

Двор в монастыре был, как рыбный садок, народ уже кишел в нем. От уха к уху перепархивал шепоток: монастырь будут критиковать, один монах будет снимать рясу.

Монахи узнали своего недостойного брата Паисия, косились на него, Истукар показывал ему язык, строил бесовские рожи, но никто не подходил, не заговаривал.

— Это они не хотят скверниться об меня, — шамкал Паисий Федоту. — Неизвестно еще, кто черней, кто кого вымажет.

Отошла служба в соборе, народ повалил во двор. Особо много сгрудилось его у «святого» источника, который был столько же «свят», сколь и камешки из Вогулки: вода шла по трубе от той же реки, где пил и купался скот.

Паисий и Федот перемигнулись: начинаем? Начинаем! Федоткины дружки, все обдумавшие и приглядевшие заранее, прикатили от монастырского склада пустую бочку, поставили ее вверх дном и вознесли на нее монаха Паисия. Народ притих.

— Православные граждане, миряне, товарищи, большевики, услышьте все меня! — заговорил Паис громко, раздельно, как проповедь. — Сорок лет был я монахом этого монастыря. И не видел здесь ни правды, ни святости. Все монахи лентяи, грехотворцы, обманщики. И я лентяй, грехотворец, обманщик. Вон монах Платон торгует святыми камешками. Раньше базарил я. Никакие они не святые, а самые поганые, от реки Вогулки, где их топчут и всяко грязнят и люди, и звери, и скоты. Камни эти возил мне Федот Губанов. Вот он!

— Верно, возил! — крикнул Федот.

А Паисий встал на колени и закричал, бия себя в грудь кулаками:

— Прости меня, православный русский народ! Облегчи мою душу! Каюсь! Каюсь!

— Анафема богохульнику Паису! Анафема слуге дьявола! — закричали монахи.

— Не боюсь вашей анафемы. Выдумка она, устрашение для дураков! — Паис вскочил на ноги, сдернул рясу с камилавкой и бросил монашеской братии под ноги. — Возьмите окаянную, ненавистную, яко кандалы каторжнику! — Затем повернулся к заводским рабочим, которые стояли отдельной группой: — Видели? Теперь я безбожник, монах-расстрига, теперь я к вам. Вы — мое прибежище и заступа. — Монах повел взглядом по толпе, заметил Платона и закричал: — Монах Платон, мой брат во грехе, открой кладовую, где хранишь святые камни!

— Никакой кладовой нету. Враки говоришь, поношение православной веры и монастырской братии! — рыкнул Молчун.

— Есть. — Паис соскочил с бочки. — Расступись, народ! Правда идет! — Перед ним расступились, он подошел к каменным монастырским складам с железными дверями и дернул один из многих замков, большой круглый, в точности пудовая гиря. — Открывай, брат Платон!

Не открыть было невозможно: толпа в несколько сот человек требовала:

— Открывай!

Платон снял замок, распахнул дверь, и стала хорошо видна на полу кладовой большая груда ярких, вымытых, высушенных «святых» камешков.

Народ сперва ахнул от удивления, потом заговорил:

— Как в банке хранят, за железной дверью, под пудовым замком.

— Будто золото.

— Они и есть золото. За каждый осколочек, за каждую крупинку брали денежки.

Народ теснился у кладовой. Монах Паис не стал ждать, когда все наглядятся, наговорятся — свое дело он сделал, — и ушел из монастыря с заводскими рабочими.

Расстрига Паис поселился у Губановых. На всех антирелигиозных митингах в округе он рассказывал про монашеские проделки. В монастыре стало тише. Большой колокол не колебал горы и леса на двадцать километров вокруг. Сильно убавилось богомольцев. Звонил один маленький колоколец, которым сзывали на молитву только свою братию.

— Чего он блямкает каждое утро и вечер? — спросил Федот Паиса.

— На моленье зовет.

— О чем же молятся они?

— Да все об одолении врагов.

— Кого, каких?

— Вас, большевиков, и прочих безбожников.

— Откуда знаешь?

— Как не знать. Сорок лет выжил с ними. Дружков, доброжелателей имею там. Видаемся потихоньку. Есть охотники к вам прислониться.

— Сведи меня с ними! — попросил Федот.

— Попробую.

Встреча с монахами была ночью, за монастырской стеной, в лесу. Разговор начал Губанов:

— Что, отцы, скажете?

— Братия денно и нощно ждет белых, — начал один.

— Каждодневно служит молебствия об избавлении от вас, — добавил второй. Их было двое.

— Нас?..

— Да, да, красных. Устраивают тайные свидания с мирянами. Подбивают простолюдинов встать на защиту православной веры.

— Готовятся к приему белых, шьют новые облачения.

— О-го, далеко зашло. Может, и оружие есть у них?

— Этого нет.

— Может, воинов собирают?

— Не видно.

— Может, заговор?

— Не то чтобы заговор, а большое сочувствие врагам вашим.

— У всей братии?

— Что братия… овцы. Куда понудит их пастырь-игумен, туда и бегут.

— А вы, отцы, куда клонитесь?

— К Советам. Готовы на любую работу.

— Чем плохо здесь, в монастыре? За что возлюбили Советы?

— Отжили монастыри свое время, не надобны. Зачем нам быть притчей во языцех, черной вороной в гусином стаде. Мы еще не стары, в силах, способны на всякую работу. И в монастырях не все только молятся, есть и такие, кому окстить себя некогда: хлебопашцы, огородники, конюха, повара. Мы из таких, работные. Нам в мирянах вольготней будет. Поспособствуй, замолви за нас словечко в Совете!

Федот пообещал замолвить. Договорились о новой встрече и разошлись.