Алексей Кожевников – Парень с большим именем (страница 104)

Время для Советской России было трудное, сплошным огненным кольцом окружили ее отряды иностранных интервентов и белогвардейцев. Они захватили большую часть Урала, угрожали и Железновскому заводу.

Молодой коммунист Федот Губанов хотел вступить добровольцем в Красную Армию и сражаться на фронте. Но партийная организация удержала его в заводе: сражайся здесь, у домны! Здесь тоже фронт. Без чугуна, железа и стали не бывать и тому фронту, где стреляют. Стрелков у нас больше, чем доменщиков.

Кроме выплавки чугуна, было у Губанова много и других забот: учеба на курсах повышения своей технической и общей грамотности, выпуск заводской стенной газеты и листовок. Но особенно заботил его монастырь. Случись — придут белые, монастырь распахнет им ворота, встретит звоном во все колокола и в новых ризах, даст квартиры, хлеб. Опять пойдут толпы богомольцев, начнется торговля «святыми» камешками. Так не бывать же этому! Не вернуться тому, что сметено!

После двух встреч с Губановым монахи, дружки Паиса, перестали показываться. Тогда Федот заподозрил Паиса с дружками в измене и решил самолично побывать в монастыре.

— Паис! — Он взял монаха за оба плеча и уставился в лицо ему, глаз в глаз. — Говори, с кем ты? За них, за нас?

— Как могу за них, когда всенародно сбросил свой монашеский сан. Всей душой, яко раб, предан вам!

— Проводи меня тайно в монастырь!

— Твой раб, твой верный пес. — Монах прижал руки к сердцу и низко поклонился. — Когда?

— Сегодня ночью. А изменишь — получишь расчет отсюда. — Федот похлопал себя по карману, в котором носил револьвер.

Ночь была светлая, полнолунная, многозвездная. Золотые монастырские купола и кресты, казалось, еще усиливали светлое сияние.

— Ночка-то ядовитая, вредная, — сокрушался Паис. — Выждать бы хмарную.

— Некогда ждать.

Вышли на дорогу, по которой Федотка возил Паису гальку, добрались до часовенки среди утесов и скал, где монах расставался с парнем и дальше сам как-то доставлял гальку в монастырь.

— Вот здесь был тайный ход. Погляжу, действует ли, — сказал Паис.

А Федот ему:

— Пойдем вместе! Сегодня мы везде будем вместе!

Зашли в часовню. Паис приподнял одну из половиц и спросил:

— Кто полезет вперед?

— Ты.

Спустились по деревянной лестнице в тесный подземный коридор и долго пробирались ощупью в полной темноте. На другом конце коридора поднялись по лестнице, приподняли деревянную потолочину и очутились в другой маленькой часовенке на краю монастырского двора, среди могильных холмиков и памятников.

Выползли из часовни, огляделись. В главном соборе мерцали свечи и лампады, оттуда слышалось ленивое, заунывное пение.

— Братия вся там, — шепнул Паис. — Пока господь бог милует нас.

На колокольне под самыми колоколами Федот заметил одинокого монаха, который, склонившись на перила, глядел вниз.

— Увидит?

— Не увидит: слепой звонарь. Здесь в звонари всегда слепцов ставят.

— Почему?

— У них звон душевней, сердцещипательней. Зрячий расплескивает свою жизнь, свою душу по всему обольстительному миру, а слепец и сам ничего не может и другим не нужен, у него вся душа, вся жизнь в слух идет, в музыку. Слепцы — самолучшие звонари и певчие.

— Правильно сказано: век живи, век учись — и все равно дураком помрешь. Ох и правильно же! Не в бровь, а прямо в глаз, — со вздохом прошептал Федот.

— Кому в глаз-то? — спросил Паис.

— Нам, дуракам. Твою рясу с камилавкой оставили там, где ты сбросил их, не подумали, что могут пригодиться. Сейчас бы мне их, такого сотворил бы из себя монаха.

Федот подозревал, что в монастыре готовится заговор против Советской власти, но раскрыть его не умел. Вот пробрались в монастырь, а дальше что делать? Посидеть среди могил и обратно? Поискать оружие? Но заговорщики не выставляют оружие напоказ. Не до розысков оружия Федоту и Паису, самим бы укрыться поверней, не то повалят монахи после бдения и накроют их.

Перебрались ближе к собору поглядеть, кто молится, нет ли подозрительных; спрятались в кустах акации.

Звонарь ударил в колокол, конец бдению. Черной, как дым, волной повалила из собора монашеская братия. Вышел игумен в окружении большой толпы сановитых монахов и богато одетых мирян.

Когда прошли все, Паис спросил Губанова:

— Видел?

— Кого?

— А кого тебе надо. — Паис не понимал, зачем понадобилось Губанову в монастырь, и хотел выведать.

А Федот, не доверяя монаху, скрывал это и ответил так, чтобы монах не приставал больше:

— Я сегодня — звонарь.

— Как так?

— Слеп, ничего не вижу. И еще нем. Теперь выводи меня на волю!

Выбрались из монастыря тем же потайным ходом, вернулись в завод и там прямо в штаб вооруженной охраны завода. Губанов один, без Паиса, доложил, что был в монастыре, видел настоятеля, а рядом с ним шел бывший изгнанный управляющий заводом и толпа подозрительных типов. Одеты они в штатское, но по выправке сильно смахивают на белых офицеров.

В ту же ночь отряд красноармейцев занял монастырь, сделал в нем обыск. Нашли новые, недошитые ризы, оружия не оказалось. Управляющего и еще несколько человек подозрительных задержали и отправили в советские следственные органы. Часть отряда красноармейцев расквартировалась в монастыре надолго. Монашеская братия начала разбредаться.

Весь тот округ заняли белогвардейцы, у красных остались только Железновский завод и монастырь. Заводские и монастырские постройки, сложенные из крепчайшего камня-дикаря, оказались воистину неприступной твердыней. Под их защитой бесперебойно работали все цехи завода, сами готовили необходимое оружие.

В тот раз выпуск готового чугуна совпал с темной, ненастной ночью. Пробивали у домны лётку[19] молодые рабочие Губанов и Антонов. Пробив, они продолжали стоять около нее: лётка иногда засоряется, зарастает, и приходится снова разделывать.

Чугун падал в ковш светло-огненной, ослепляющей дугой. Губанов и Антонов неотступно глядели в лётку, если она хоть немножко станет уже, слив замедлится и металл в эти минуты замедления потеряет свое высокое качество.

Никто не заметил, как в цех вбежали два монаха, крикнули: «Погибни, анафема!» — и сильно толкнули Федота Губанова в спину.

Он упал в ковш, полный расплавленного чугуна. И в один миг — даже не успел крикнуть — ничего не осталось от человека. Только парок, жиденький серый парок облачком вырвался из ковша и рассеялся по цеху.

Монахов схватили. На допросе они показали, что водились с Федотом Губановым и расстригой Паисом, доносили им тайное про монастырскую братию. Потом они раскаялись, а игумен для полного искупления греха приказал им предать лютой, адской казни богопротивного коммуниста (большевика) Федотку Губанова.

От человека ничего не осталось, нечего было хоронить. Подумали и решили, что этот чугун — не только чугун, а и человек. Негоже разливать его на болванки, потом снова казнить огнем в мартене, мучить в прокатных станах, бить кузнечными молотами, терзать так и этак. Вывезли слиток на площадь, на самое почетное место: живи, Федот, вечно, будь для всех примером!

…— Можно и закругляться, — сказал доменщик Антонов. — С той поры больше сорока лет Чугунный Федот самый-самый передовой в нашем заводе. Перед ним устраиваем октябрьские и майские демонстрации, перед ним берем производственные обязательства, и наша рабочая Доска почета стоит перед ним. Недостойному стыдно будет красоваться рядом с Федотом.

И был такой случай, был. Один наш рабочий начал снимать с доски свой портрет. Его на этом деле поймали:

— Вредительствуешь?

— Себя снимаю.

— И себя нельзя, если тут быть положено.

— Недостоин я. Стыдно перед Федотом. Он жизнь отдал, а я всего-навсего работал честно. Не хочу выхваляться этим, это моя обязанность. — И рабочий унес портрет домой.

ПОДКИДЫШ

Утром, когда над рекой и по горным буеракам висел еще туман, из села Благодатского вышел парень. Он был в галифе и гимнастерке зеленого цвета, но они так затерлись, что больше походили на кожу, чем на сукно.

Обут он был крепко, в ботинки с железными подковами. Уральские дороги каменисты. На макушке у него был красноармейский шлем, из-под него выбивались спутанные рыжие волосы. В руках палка с железным наконечником, который затупился и стерся. Много было хожено, много дорог опробовано. На загорбке у парня — серый мешок, и в нем что-то.

Километре на десятом повстречался парню мужик с возом угля.

— Здорово, товарищ! — сказал ему парень и приподнял свой шлем.

— Здорово! — отозвался мужик. — Но-но, пошла! — закричал он на унылую лошаденку.

— Скажи-ка мне, товарищ, цела ли здесь деревня Хохловка?

— Куда же она могла подеваться? Цела… стоит…

— На том же месте?