Алексей Кожевников – Парень с большим именем (страница 98)

— Куда пойдем, дедушка? — спросил Афонька.

Дедушка выбрал «Новую» деревню. Путь в нее лежал среди полей. Это были совсем маленькие поля, только для показа, хлеба тут немного соберешь, но хлеб был гораздо лучше, чем в Полых Водах: гуще, выше, крупней колосом и зерном. Рожь и здесь была сжата, а пшеница, овес, кукуруза еще стояли на корню.

Шли-шли и попали вместо «Новой» деревни в «Старую». Деревни были построены так, что, идя в «Новую», обязательно увидишь «Старую». Начиналась эта деревня курной избушкой калужанина. Афонька был из лесных мест и принял калужскую избушку за баню по-черному. Печь без трубы, стены закоптели до черноты, оконца собраны из осколков стёкла. «Не окошки, а очки», — подумал Афонька.

Но в избушке жила целая семья: хозяин, хозяйка, дети, и все занимались совсем не банным делом: хозяин плел лапти, хозяйка шила, ребятишки готовили уроки.

— Вы как же тут очутились? — спросил дедушка. — Зачем?

— А ты зачем очутился здесь? — сказал занозистый калужанин.

— Я — поглядеть.

— А я — показаться. — Калужанин придвинул дедушке и Афоньке небольшую скамейку. — Жизнь нашу, крестьянскую, калужскую показать. Садитесь, поговорим!

— И дома так живете? — интересовался дедушка. — Или немножко играете здесь в бедность?

— В точности так. Как было там, дома, все записали и здесь все по-писаному расставили.

— Бедно, плохо живете. Мы на Волге получше, дым через трубу выпускаем.

— Наша Калужань на всю Русь славна бедностью. Больше нечем хвалиться, — посетовал калужанин.

Пошли дальше, по другим избам: в орловскую, пермскую, вятскую. Везде била в глаза скудость жизни: сермяги, лапти, деревянные чашки и ложки… Афонька всех спрашивал, отчего происходит крестьянская бедность. До революции, понятно — от помещиков, от крепостного права, от безземелья. А теперь, когда помещиков нет и вся земля у крестьян, — отчего?

Одни объясняли, что бедность — дело долгое, упорное, вроде застарелой болезни, одним махом не избавишься от нее. Надо еще годков десять, чтобы изжить, скачать всю.

Другие жаловались на плохие урожаи, на засухи, на землю, что стала постная, неродимая.

— Земля плохая, и засухи не везде, а бедность у всех, всеобщая. Почему? — волновался Афонька и переносил этот вопрос от одного собеседника к другому.

Кончилась «Старая» деревня. Перешли в «Новую». Она напоминала пасеку — все домики, как ульи, одинаковы, бревенчатые, белые, только что из-под топора. И для того чтобы знали, что в каком доме помещается, на домиках были надписи: «Сельский Совет», «Правление сельскохозяйственной артели», «Школа»… На жилых домах — железные дощечки с номером и фамилией домохозяина.

— Куда пойдем, дедушка? — спросил Афонька и здесь.

— Начнем с Советской власти, с начальства.

Зашли в сельсовет. Был приемный день. Во всех — трех или четырех — комнатках Совета писали, разговаривали, спорили разные люди.

— Нам тоже поговорить надо! — сказал дедушка.

— Что интересует вас? — спросили его.

— Про нашу крестьянскую жизнь.

Афонька к этому добавил:

— Отчего мы все бедные, какая в нашей жизни ошибка?

— Идите к агроному! — и проводили дедушку с Афонькой в другую комнату.

Афонька снова начал толковать про ошибку в крестьянской жизни.

— Верно, парень! Есть ошибка, — поддакивал ему агроном.

— А в чем? Какая? Помоги доискаться!

— Ошибка известная. Ты ее каждый день дома видишь.

— Не может быть! — удивился Афонька.

— Видишь. — Агроном, молодой человек, одетый более по-деревенски, чем по-московски: сапоги, косоворотка, кепка — положил одну руку на плечо дедушке, другую на плечо Афоньке и сказал: — Эту ошибку мы привезли сюда, на выставку. Дома народ не видит ее, может быть, здесь лучше разглядит. Пошли!

Остановились среди небольших выставочных полей. Слева загоны «Старой» деревни, справа — «Новой». Стародеревенская земля была разделена на узенькие единоличные полосы — межа да борозда, и вся полоса. Тут же среди поля лежал стародеревенский инвентарь: соха, деревянная борона, коса, серп и молотильный цеп.

Новодеревенская земля лежала сплошным артельным полем, без меж и борозд, на ней был и весь инвентарь, каким обрабатывались такие большие поля: трактор, трехлемешный плуг, железная борона, сеялка, жнейка, молотилка, веялка.

Агроном показал на стародеревенское поле и орудия единоличного хозяйства:

— Здесь, в них, ваша бедность, все это — ваши враги. На узенькой полосенке не развернешься с трактором, приходится колупать ее сохой-матушкой. — Он тряхнул соху. — Многим ли она лучше корявого пенька, каким колупали землю наши да-алекие прадеды! Не развернешься и с сеялкой, с жнейкой — и сеют рукой, врасшвырку, жнут серпами. А здесь, — агроном повернулся к артельному полю, — ваше богатство, ваши друзья. На таком поле может свободно работать любая машина. Поля надо сделать общими, артельными, машины тоже артельными. Что не под силу одному, то нипочем для артели. Соху и серп сдать в музей на память, чем не надо работать!

С полей перешли к электрической станции, которая освещала всю «Новую» деревню.

— Вот еще ваш друг, — говорил агроном. — Всей деревней, сообща, легко построить такую, и всегда будет надежный, безопасный свет. А лампы и свечи тоже в музей, к сохе в компанию. Сколько от них было пожаров! В артели, в машинах, в электричестве — выход из бедности.

Вернулись в сельсовет. Агроном покрутил ручку висячего телефона, потом снял трубку и заговорил:

— Лида, это я. Можно приехать с гостями? Сейчас у меня на выставке дедушка со внучком, у нас интересный разговор, нельзя бросить. Накормишь всех? Хорошо, — повесил трубку и сказал: — Поехали ко мне!

— Разрешите сказать слово! — Афонька кивнул на телефон.

— Пожалуйста.

— А куда? — спросил Афонька. — Кому!

— Куда тебе надо?

— Мне никуда не надо, мне только попробовать. — Афонька впервые видел телефон и плохо верил в его говорильные способности.

Агроном снова позвонил домой:

— Лида, тут мальчик из деревни желает поговорить с тобой, — и передал трубку Афоньке.

В трубке ясно раздался женский голос:

— Как зовут тебя, мальчик?

— Афонька Пчелинцев.

— Приезжай к нам вместе с дедушкой!

Когда приехали к агроному, Афонька спросил хозяйку, она ли говорила с ним. Да, она. И голос был точно тот, какой говорил на выставке из трубки. Выставка на одном конце города, агроном живет на другом, ехали к нему чуть ли не час, а телефон передавал разговор туда-сюда, через весь город немедленно, как в сказке. Вот это машинка!

За обедом продолжался все тот же разговор — о старой и новой крестьянской жизни. Агроном говорил, что надо крестьянам соединиться в артели, заводить машины, на них перекладывать весь тяжелый труд, надо укреплять смычку деревни с городом. Деревня дает городу хлеб, мясо, молоко, всякое сырье для фабрик, и город немало дает деревне: одежду, обувь, инструменты… В Москве есть завод, который делает косы, так и называется «Коса». Москвичам косы не нужны, их делают для деревни.

Пять дней от открытия до закрытия, когда с дедушкой, когда один, Афонька провел на выставке. Поглядел все уголки, все дивеса: двух лошадок, которые за семнадцать дней прибежали с Урала, каждый день скакали по сотне километров, и не пустые, а с тарантасом и двумя седоками. Самого большого быка в России, больше шестидесяти пудов весом. Корову со вставными зубами.

Видел всю Москву с самолета. Тот самолет, что кружился постоянно над Москвой, показывал город делегатам выставки. Дедушка побоялся полететь, Афонька же рискнул: эх, была не была, двум смертям не бывать, одной не миновать.

На восьмой день после отъезда из дому Афонька появился на станции Поляны.

— Петру Семенычу почтенье!

— Афонька, беглец, откуда? — Кассир выскочил из своей конторки, обнял парня.

— С выставки, из Москвы.

— Ах, парень-парень! Как искали тебя, беспокоились, телеграммы разослали везде.

— Не могли догадаться, куда я махнул? Чудаки!

— Догадались сразу. Да ведь без денег, без какой-либо бумажки поехал. А потом, знаешь, матери всегда боятся, трепыхаются, им все кажется… Одно слово — матери. Иди беги скорей домой! Нет, постой, я тоже пойду.

Петр Семеныч сдал кассу своему помощнику.

Шли полями, уже чисто убранными. Афонька оглядывал, нет ли где несжатой полосы.

— Убрались мои? — спросил он Петра Семеныча.