Алексей Кожевников – Парень с большим именем (страница 52)

— Тебе это кажется.

— Не больна ли?

— Здорова, вполне здорова. Такая, как и была.

Но пришло время, и нельзя стало скрывать болезнь. Ефросинья начала кашлять, у нее пожелтело лицо, а на щеках заиграл яркий румянец, точно был перенесен на это больное лицо с другого, со здорового. Ефросинья призналась мужу, что у нее болит грудь.

— Давно?

— Давно, в Дуванском началось.

— И ты не сказывала?

— Я боялась.

Повез Кирилл свою жену к доктору, тот выстукал чахлую грудь женщины и велел ехать на кумыс.

— Я не могу, у меня ребенок.

— С ребенком. Не поедешь, ребенок останется сиротой.

— У нас дом, коровы, овцы. Как я оставлю мужика одного?

Кирилл тоже уговаривал жену поехать, обещал продать корову, двух, если потребуется. Но Ефросинья сказала твердо:

— Нет.

И замолчала.

— Много ли проживет она? — осторожно спросил доктора Кирилл.

— До будущей весны самое большее, может умереть и раньше.

— Годков бы пять надо: у меня девочка, на ноги бы ее поставить.

— Спасение только в степях.

Кирилл знал это по себе, но жена не хотела ехать. Что с ней поделаешь. Тогда он задумал лечить ее дома, продал коров и купил двух кобылиц.

— Куда ты накупаешь лошадей? — удивилась жена.

— Для тебя.

— Для меня?

— Да. Не хочешь ехать на кумыс, буду сам делать его.

— Затейник. Кому время умирать, того ничем не спасешь.

— А я спасу.

Кобылицы ходили по пастбищам, их не запрягали, поили лучшим пойлом. Кирилл сам доил их и делал кумыс, как видел это у башкира.

Ефросинья осталась жить, даже меньше жаловалась на грудь и повеселела.

Пять лет спасал ее Кирилл от смерти. Но началась война, времена пошли трудные, держать кобылиц стало не под силу, их продали. Быстро зачахла Ефросинья без кумыса и умерла. Остался Кирилл один с девятилетней Настей. Видел он, что не справиться ему с большим хозяйством, и лишнее продал, оставил для себя одну лошадь, одну корову и небольшой участок земли.

На брошенную землю переселились из Вятки шестеро Кирилловых соседей, распахали новые деляны, так и получился выселок Озерки.

Тихо жил Кирилл с дочерью, берег свое здоровье и силы, редко выезжал в дальний путь. В ненастные дни и зимними вечерами он думал, отчего неудачно сложилась его жизнь и еще несчастливей была его жена — умерла, не дожив и до сорока лет.

«Бедность да непосильный труд — они изломали мою жизнь, и у других они же… Из-за чего же я полез в шахту за шесть гривен, как не из-за бедности и нужды? А упокойница моя на стирке потеряла здоровье, на чужих полах, на чужой грязи».

Глядя на свою беззаботную, ласковую Настю Кирилл горько качал головой:

«Не пришлось бы и ей принять материну участь. Умру я, куда сирота? В чужие люди, на самую трудную, на самую грязную работу. В судомойки, в прачки».

Сжимал Кирилл ослабевшие руки в кулаки и шептал:

— Не допущу.

Не находил он никаких выходов, как обучить Настю большой науке, и отвез ее в школу на станцию. Зимы проводил старик один на заимке, сам ходил за скотиной, топил печи, готовил обед и стирал. Случалось, заболеет и лежит в холодной избе, а на дворе голодная скотина. Лежит до тех пор, пока не придут соседи и не помогут.

Зато летом был счастлив Кирилл. Его девочка была с ним. Они вместе работали в поле, по дому, в праздники удили в озерах рыбу, собирали по лесам ягоды и грибы. Настя рассказывала, что она вычитала в книжках. Отец вспоминал, что пережил и видел. Дочери было интересно знать, как жил ее отец, а отцу — чем занята ее маленькая детская головка.

Настя училась последний год, Кирилл начал прихварывать, жаловаться на грудь и ноги.

— Много я стоял в воде, по шахтам, на плотах, вот от этого ноги и ломит.

Все чаще посылал за Настей лошадь и задерживал девочку дома по целым неделям. Она с большим трудом окончила первую ступень и говорить о дальнейшем учении боялась, но отец заговорил сам:

— Расхлябался я, придется тебе, девка, дома пожить.

— Ладно, буду дома, — покорно и грустно согласилась девочка.

Отец начал утешать ее:

— Тебе годов немного, вот поправлюсь я — и поедешь учиться. Жизнь в берега войдет, а теперь страх берет в город тебя одну пустить.

Жизнь уложилась в берега, проезжие и прохожие говорили, что в городах порядок. Есть хлеб, есть службы, работы, принимают и в учение. Настя, живя с отцом, делала всю тяжелую работу, и старик отдохнул. Он опять заговорил, что ей необходимо учиться. Девушка соглашалась, но не знала, куда ехать и к кому писать. За годы революции все так изменилось, а она нигде не бывала, кроме Озерков и ближайшей станции. Кирилл останавливал всех прохожих, проезжих и спрашивал:

— В городу будешь?

Если человек отвечал, что будет, то старик звал его к себе:

— Зайди, потолкуем, — и упрашивал разузнать все насчет учения и написать ему письмо.

Многие из прохожих обещались, но идет второй год, и еще ни один из прохожих не написал письма.

— И не напишет никто, — говорит Настя.

— Ужли нету на всем свете порядочного человека?! — восклицает старик: он верит людям.

— Есть порядочные, а не напишут. Кому же охота по чужим делам бегать.

— А парень из Дуванского, по-моему, напишет, с виду хороший паренек.

— Такой, как и все.

Настя не ждала ответа и от Степы. Ее терпение приходило к концу, она измучилась ожиданиями и готова была бежать в далекий и незнакомый город.

«Пусть будет, что будет, а все лучше, чем жить в этих Озерках», — думала она, и ушла бы, если б меньше любила и жалела своего старого отца.

IV. УЧЕНИК МАРТЕНОВСКОГО ЦЕХА

Степа прошел весь город, у многих спрашивал, где листопрокатный завод, и все посылали его дальше. За городом остановился — перед ним лежали три дороги, — решил дождаться кого-нибудь и еще раз спросить. Был тот час утра, когда заводы, фабрики и мастерские гудками оповещают рабочих о начале трудового дня. Из города вышла группа рабочих, и, когда догнала Степу, он спросил:

— В листопрокатный какой дорогой?

— Этой, иди с нами, мы в него. Зачем тебе в листопрокатный?

— К отцу иду.

— В каком цехе твой отец?

— Не знаю. Зовут Петр Милехин.

— В мартеновском, — сказал один из рабочих. — Работаем вместе. Сынок?