Алексей Кожевников – Парень с большим именем (страница 51)
Постукал доктор, послушал и давай ругать Кирюху:
— Чахотка у тебя, а он: що-то случилось. Если хочешь жить — скорей в степи к башкирам и пей кумыс. Деньги-то есть?
— Есть маленько.
— Сегодня же на поезд, чтобы завтра пить.
— А долго ли пить его?
— Всю жизнь пей, не вредно, дольше проживешь.
Собрал Кирюха все свои деньжонки и уехал в степи. Остановился у башкира, который жил близ маленького степного озерка. У озерка были песчаные берега, истоптанные скотом и заваленные отбросами. Башкир привел Кирюху на эти пески и сказал:
— Снимай рубаху, ложись, захочешь кумыс, кричи! Я принесу.
Здесь каждый год бывали чахоточные; все они лежали на этих песках и уезжали здоровыми, и башкир твердо поверил в целительную силу горячих песков, особенно полезными он считал пески с конскими отбросами.
Кирюха каждое утро выходил к озеру и лежал обнаженный. Когда солнце начинало припекать безжалостно, он прикрывался рубахой или же весь зарывался в песок, оставляя свободным только лицо.
Постоянная жажда морила Кирюху, и он раза по два в час кричал:
— Давай кумыс!
Башкир приносил большую чашку свежего кумыса, Кирюха выпивал и опять ложился. Точно во сне проходили жаркие, безветренные дни. Кирюхе казалось, что колеблется желтая выжженная степь, колеблется безоблачное небо, и он сам падает в бездну, в которой не разберешь, где степь, где небо.
Днем все сливалось в сплошную горячую зыбь, стада казались ненастоящими, и трудно было понять, в какой стороне названивают колокольчики. Но вечером и степь и небо приобретали отчетливые очертания. Между ними лежала красная линия горизонта, степь курилась синеватым туманом, а небо засыпали звезды. Кирюхе становилось холодно от песка, он заползал в теплое озеро (ночами оно было всегда теплей, чем земля) и долго плескался в нем.
Стада грудились к озеру. Выходили работники, доили коров и кобылиц. Журчание струек молока напоминало журчание колокольчиков. Кирюхе в эти вечера вспоминалась родная вятская деревня, где тоже вернулось стадо и журчат струи молока по всем дворам.
— Бишбармак! — кричал башкир, выходя из юрты.
— Иду! — откликался Кирюха и, одевшись, шел ужинать.
В юрте он усаживался в общий круг, в средину ставили большое блюдо каши, перемешанной с рубленым мясом; ели ее без ложек, а прямо собственными пальцами. Это и был бишбармак. Жил Кирюха и чувствовал, что к нему возвращаются прежние силы, каждый день текут в него, наливаются силами руки, ноги и грудь.
Нет больше кашля, по ночам не бывает пота, и радуется Кирюха, что останется жив. Осматривает его башкир, тычет пальцем в грудь и говорит:
— Жирна стал, здорова стал. Песок, хороший песок, доктор-песок, когда на нем конь спит.
Кирюха хвалит и кумыс, и горячее солнце, и чистый воздух, который распирает грудь, и воду в озерке, и песок. Он готов хвалить все, даже грязный бишбармак, который едят без ложек, пальцами.
Кирилл Дымников стал совершенно здоров. Он мог делать любую работу, бегать, плавать и не задыхаться, мог громко и долго петь. Иногда башкир давал ему коня и говорил:
— Я еду в степь, едем вместе.
И они целый день скакали по степи под горячим солнцем; отдохнув немного, скакали ночь, и все-таки Кирилл не чувствовал усталости ни в груди, ни в спине. Ему можно бы уезжать из степей, но он пересчитал свои последние рубли и еще остался на недельку, решил как можно больше захватить сил от степных песков, от воздуха и от кумыса.
Вышли у Кирилла деньги.
— Прощай, спасибо за все! Я поеду домой, — сказал он башкиру.
— Домой, зачем домой, когда здесь хорошо?
— Деньги надо зарабатывать.
— Когда будут деньги, приезжай ко мне, буду поить кумыс, кормить бишбармак.
Кирилл засмеялся:
— Знать, деньги ты любишь.
— Деньги и конь. Люблю.
Башкир оседлал коней и проводил Кирилла до станции. Мчались они как вихрь, который в жаркое полуденное время пробегает степью.
Вернулся Кирилл на Урал и первым делом пошел к тому доктору, который послал его на кумыс. Доктор мельком взглянул и спросил:
— Зачем?
— Выстукай меня, здоров ли я?
— Сними рубаху. Кашель есть?
— Ничего нету.
Доктор как-то небрежно приложил трубку к загорелой и высокой груди Кирилла, быстро отдернул и сказал:
— Здоров.
— Я и сам чувствую.
— Зачем же пришел? — Доктор был недоволен. — Больных осмотреть не могу, а тут здоровые.
— Я же при смерти был, ты меня на кумыс послал…
— Как фамилия? — прервал доктор.
— Дымников Кирилл.
— Дымников. Эге-ге… помню. И вернулся таким молодцом?
— Вчерась приехал.
— Сними еще рубашку!
Доктор начал внимательно выстукивать и выслушивать грудь Кирилла, заставлял то глубоко дышать, то задерживать дыхание; выстукивая, улыбался и ворчал:
— Молодец, великолепно, хорошо… Ну, поздравляю, только дам тебе еще один совет: поезжай в деревню, заведи хозяйство и живи, а в шахтах брось работать!
— В деревне-то у меня, доктор, ничего нет, бобыль я.
— Ну, тогда иди в бурлаки, в дроворубы: все лучше, чем в шахтах.
Кирилл Дымников решил исполнить докторский совет. Зимой он рубил лес, а весной уехал с плотами по Белой и Каме. За лето и зиму осталось у него чистыми деньгами восемьдесят рублей. Подумал Кирюха, что делать с деньгами, и надумал завести хозяйство.
Понравилось ему одно местечко около Ирени, где между гор залегла плодородная долинка и в ней три озерка. Похлопотал Кирюха, и отвели ему эту долинку под жительство. Застолбил он место и пошел искать себе невесту в Дуванский завод, в котором случалось ему работать. Не стал он свататься к богатым и красивым, а пошел в дом ко вдове Аксенихе, которая жила в маленькой избенке над самой Иренью и имела дочь.
Аксениха с дочерью кормились тем, что мыли полы и стирали белье у заводского начальства. Девушка была тихая, худенькая, молчаливая, будто чем-то испуганная. Глаза всегда широко открыты, брови приподняты, и во всей походке какая-то настороженность, точно каждую минуту ждала удара.
Кирилл посватался, Аксениха согласилась отдать за него свою дочь, их обвенчали, и в тот же день он увел молчаливую, тихую Ефросинью на свою заимку. Все ее добро было связано в три узла. Два нес Кирилл, а третий — сама Ефросинья. По дороге он говорил, как устроит свою жизнь, а она молчала и глядела на него испуганными, удивленными глазами. Казалось, только сейчас она поняла, что с этим белобрысым парнем ей придется жить всю жизнь, этого испугалась и удивилась.
Первое время Кирилл и Ефросинья жили в шалаше, который связали из сучьев и покрыли кусками березовой коры. В шалаш к ним проникал дождь, залетал ветер, а по ночам вползали сырые, холодные туманы. Потом они вырыли землянку, где было теплей и суше. Кирилл купил лошадь и подле землянки построил для нее загон из жердей.
Каждый день выезжали они на заимку, скрипучей расшатанной сохой поднимали тяжелую, опутанную травой и кореньями целину. Лошадь тащила соху, Кирилл держал ее, а Ефросинья притаптывала корявые пласты. Затем рубили лес, пилили на дрова и всю зиму возили их на станцию. Ефросинья по-прежнему была испуганной и молчаливой. Кирилл допытывался, отчего она такая. Жена отвечала, что не знает, уродилась такая.
Кирилла часто смущал ее испуганный, удивленный взгляд, который, казалось, спрашивал:
«Зачем мы живем здесь, в темной землянке? Рубим дрова, пашем целину, мучаемся, зачем все это? Не проще ли поехать на завод?»
Иногда и сам Кирилл задумывался, не лучше ли жить в заводе?
Весной Ефросинья родила девочку, и после этого изменилось выражение ее глаз. Они остались по-прежнему широко открытыми, но испуг и удивление исчезли. Кирилл заметил эту перемену и успокоился. Его перестали мучить вопросы: зачем он пашет, рубит дрова, удит рыбу? Все сделалось ясным.
Родился ребенок, нужно строить бревенчатый светлый дом, купить корову, засеять лишнюю деляну хлебом и еще больше продавать дров, чтобы покрыть все расходы.
Ефросинья, имея на руках маленькую девочку, которую назвали Настей, не могла следовать за мужем, и он работал один. Помощником была лошадь. Они постоянно то пахали, то возили сено, дрова и бревна на станцию, камень в заводы, песок на железнодорожную линию. И чем больше трудились они, тем сильней изменялась жизнь на заимке. Там появился бревенчатый дом с двором и хлевами. Землянку отвели под курятник. По горам паслись две коровы с телятами и десяток овец. На дворе играла резвая девочка Настя, выбегала навстречу отцу и кидалась на шею. За девочкой выходила мать. Кирилл замечал:
— Ты худеешь.