Алексей Кожевников – Парень с большим именем (страница 53)

— Да.

— Давно он тебя поджидает.

Степа перебежал к рабочему, который знал его отца, и спросил:

— Здоров тятька-то мой?

— Здоров. Нуждался он, одно время без делов околачивался, а теперь отживел. Работать будешь? — Рабочий тяжелой рукой похлопал Степу по плечу.

— В ученики куда-нибудь.

— А в наш цех? Тепло и к отцу ближе. — Рабочий подмигнул серыми, какими-то выцветшими глазами. — У нас тепло.

Невдалеке от города был виден широкий пруд, над ним, на высоком берегу, множество почерневших от времени деревянных домиков. Напоминали они большое стадо, пришедшее к пруду на водопой. Над поселком висел клубами черный дым, ветер расстилал его по пруду и крышам поселка.

— Там завод, — показал рабочий на клубы дыма.

— Только дым, а завода я не вижу.

— И не увидишь, он под горой. Когда вплотную к нему подойдешь, тогда и увидишь.

Долго шли по улицам поселка. Степа видел, что здесь дома очень похожи на дома в Дуванском. Оконные наличники затейливо вырезаны и покрашены яркими красками, на воротах поставлены скворечни. Но в Дуванском много тесовых крыш, здесь же все крыши железные.

Впереди слышался шум и грохот, дребезжащие взвизги сбрасываемых откуда-то с высоты железных листов. Степой овладело нетерпение.

— Скоро ли?

— Скоро, скоро. Завернем направо, там и завод.

Повернули направо. Перед Степой открылся завод со множеством высоких копотных цехов. Над цехами поднимались две кирпичные трубы и размахивали длинными дымовыми полотнами. Ветер резвился с ними. Захватив облако дыма, он мчался то в пустые окна корпусов, то кидался на крыши, и они с грохотом вздрагивали, то падал на спокойный пруд, то взлетал к небу, где дым расползался тонкими пленками и становился не виден.

Древняя кирпичная стена каменным поясом охватывала завод с трех сторон, редкими пятнами сохранились на ней белила. Широкие трещины кололи стену от верху до основания, и в них зеленела трава.

Казалось, что не живой и шумный завод опоясывает эта стена, а мертвую, заброшенную крепость.

Степа вошел во двор и был оглушен многообразными голосами завода. Отрывисто и пронзительно покрикивала «кукушка», кто-то тяжело вздыхал, лихо выстукивали паровые молоты, и вдруг начинали звенеть струны, точно завод был наполнен гитаристами и балалаечниками. Временами слышался визг, рев, чудилось, что вопит прищемленный человек.

Весь двор оплетали блестящие рельсы. По одним медленно ползли платформы, груженные чугуном. Они только что прибыли от гороблагодатских домен, оставят свой груз и побегут за новым.

По другим рельсам катились вагонетки с разным железным ломом и дровами. Люди, одетые в штаны и рубахи из плохонького брезентика, подталкивали их сзади. Между рельсовыми путями лежали кучи бурого торфа, стояли аккуратные поленницы дров. Всюду валялись старые станки, опрокинутые брюхатые вагонетки и скрюченные обрезки жести. Узенькая тропинка виляла среди рельс, дров и торфяных куч. Рабочие где торопливо бежали, где останавливались, где прыгали. Степа подражал им.

Почти все вагонетки тянулись к длинному, высокому цеху, окна которого пылали пламенем: это и был мартеновский.

Войдя в цех, Степа невольно прислонился к стене, его ослепил белый свет, который широким потоком вырывался из жерла печи.

Длинная и высокая, размерами больше вагона, стояла она посередине цеха. Ее жерло было открыто, и Степа видел, как в брюхе печи клокотала и прыгала белая расплавленная масса. Вокруг печи был нестерпимый жар и свет, но рабочие подбегали к самому жерлу и кидали в него лопатами куски железа. Все они были в валенках, в брезентовой одежде, на головах носили широкополые валяные шляпы, а глаза прикрывали синими очками. Кинув кусок лома, рабочий отбегал к раскрытым воротам под ветер, делал несколько глубоких вздохов и опять хватался за лопату. У всех были красные лица, жилистые худые шеи. Синие очки, одинаковая одежда и шляпы стирали с людей отличия, и Степа с большим трудом узнал своего отца.

Он подошел к нему, когда тот выбежал на ветер подышать холодным воздухом.

— А, приехал, — сказал отец просто, как будто он и не удивился и не обрадовался. — Постой немного, вот сделаем выпуск железа и пойдем.

Степа оглядывал обширный цех, в середине которого был ослепляющий свет, зато вверху и по углам черная тьма. Под крышей висела густая сетка из железных прутьев, рельсов, цепей, проволоки и блоков. Степа не понимал, для чего эта путаница. В Дуванском заводе он часто забегал во двор, но в цехи ребят не пускали, и только однажды отец показывал ему домну. Парень знал завод по шуму, который был слышен из-за стены, по гудкам, движению платформ и вагонов. Он любил этот шум, гудки, суету вагонов и топот проходящих смен.

Кинули в печь еще несколько кусков, задвижкой из белого огнеупорного кирпича прикрыли жерло, отошли к воротам и закурили. К группе рабочих подошел мастер в такой же шляпе, в очках и в брезенте.

— Брали пробу? — спросил он.

— Брали.

— Скоро будет готово?

— Скоро.

— Чей это мальчик? — Мастер повернулся и показал на Степу.

— Мой сын! — откликнулся Петр Милехин. — Сегодня прибыл.

Мастер достал трубочку и тоже закурил. Все глубоко затягивались дымом, неторопливо выпуская его через нос, отирали потные лица и перекидывались шуточками.

Тут же в цехе толпилась и другая смена, готовая взять лопаты, ковши и молота.

— А ну-ка пробу! — кивнул мастер.

В печь сунули ковш на длинной рукоятке, зачерпнули расплавленной массы и вылили ее на каменный пол. Мастер кинул в массу горсть белого порошка, который вспыхнул синим пламенем. Расплавленная масса затвердела, Милехин схватил ее клещами, сунул в воду, охладил и подал мастеру. Мастер взглянул на стальной кусок и махнул рукой:

— Можно!

Где-то в темноте цеха раздался тихий плач, который постепенно усиливался и дошел до исступленного визга. Степа испуганно прижался к стене. Отец заметил испуг сына, подбежал к нему:

— Что с тобой?

— Кого-то придавило…

— Где, кого?

— А плачет.

— Да это же электрический кран, он всегда, как ребенок, и пугает новичков. Пойдем!

Отец вытолкнул Степу на середину цеха, куда медленно плыл по рельсам электрический кран и бережно нес на своем рычаге большой чугунный ковш, выложенный внутри огнеупорным кирпичом. Блоки и колесики крана визжали и плакали, напоминая в точности жалобы младенца.

Ковш остановился перед мартеновской печью, в стене которой пробили отверстие, положили выпускной желоб, и расплавленный металл полился тонкой искристой струйкой.

Петр Милехин взял лом и ударил им с размаху в выпускное отверстие, из печи выкатилась волна жидкой красной стали. Над желобом поднялась метель огненных искр, они взлетали до крыши цеха, кружились и гасли, осыпая с ног до головы Милехина, а он стоял и ударял ломом, когда отверстие зарастало шлаком.

Тяжелым водопадом лилась струя жидкого металла; казалось, само солнце получило смертельную рану и истекает своей солнечной кровью. Над ковшом кружилось облачко фиолетового пара, и весь темный цех до самых дальних углов осветился.

Ковш наполнился, струя металла иссякла. Опять заработал кран, но теперь уж без визга и плача, а с тяжелым ропотом, он потащил тяжеленный ковш в другой конец цеха, где металл разливали по чугунным формам. Он быстро потемнел, и цех сделался по-прежнему мрачен.

Новая смена взяла кувалды и лопаты.

Степа с отцом пошли в рабочую казарму. За спинами у них плакал и визжал кран, подвозивший к мартену его новую пищу.

— Вот наш дворец, — сказал отец, открывая дверь в старый барак и пропуская сына.

Дворец был не из важнецких, вроде длинного сарая с двумя этажами нар и земляным полом. Пол когда-то был деревянный, но сгнил, и его выбросили. Долго волновались рабочие, требовали, чтобы сделали новый пол, охрана труда писала протоколы, но администрация завода решила по-своему: «Живут в этом бараке последний год. К весне отделаем новые квартиры, и настилать пол не стоит». Новые квартиры действительно строились на другом берегу пруда.

В одном углу барака стояла обширная плита, на ней готовили пищу. Многие обедали в столовой рабочего кооператива. Петр помещался на верхней наре, он попросил потесниться товарищей и устроил Степу рядом с собой. Теснота в бараке была большая, люди лежали плотно один к другому. Были здесь и мужчины, и женщины, и дети. Укладывались все подряд. Для грудных к верхней наре прицепляли люльки, по ночам скрип люлек будил жильцов и верхних и нижних нар. Этот барак был еще от царских времен, когда заводом владел богач промышленник, и назывался по старинке, казармой.

— Не приглянулся наш дворец?

— Дома лучше, — отозвался Степа.

— Оно, конечно, лучше, зато работы нет, а здесь работа.

Подслушали разговор отца с сыном со стороны и обступили обоих.

— Сынок?

— Сынок, сынок.

— Большой, рослый. Не приглянулось, а привыкнешь. Мы вот всю жизнь по таким баракам. Раньше и такие квартиры не каждому давались. Нынче хоть обещают домишки построить. — При этих словах улыбались лица: сильно хотелось людям пожить в настоящих домах.

Степа кинул свой дорожный мешок на нару, сам сел, поболтал ногами и сказал:

— Я ведь хочу есть.

— А пойдем в столовую, это совсем близко, рядом.