Алексей Кожевников – Парень с большим именем (страница 54)

В столовой они уселись за маленький столик, уплатили за два обеда, получили четыре медных марки и долго ждали, когда им обменяют эти марки на щи и мясо.

Под шум голосов, звон ложек и тарелок Степа рассказывал отцу про Дуванское. Непогода и река Ирень размывают брошенные заводские корпуса, на дворе трава, крыши ржавеют, водостоки давно упали. Он не раз писал отцу, как корчевал деляны, сеял хлеб, на себе возил снопы и плавил по Ирени бревна для амбара, но при встрече все это повторил снова.

Отец ласково погладил Степу по голове и сказал:

— Молодец, работником будешь.

— Якуня, он против заводов, радуется, что наш закрыли.

— Знаю… Жив он?

— Жив, только про смерть заговорил. Он вот сбивал, чтобы я не ходил сюда, а пахал землю. Пахать-де — труд праведный, а заводской труд — неправедный.

— Не слушай ты, парень, Якуню. Он и мне то же говорил. А мы, рабочие, кто? Не пахари, что ли? Те же пахари, только пашем поглубже, в иных местах на километры глубиной. Поезжай ты к горе Благодать и погляди, как глубоко там запахались. Земля человеку служит, и не одним своим полем, травой да лесом, а и железо, медь, золото — все для нас. Сумей только добыть. По-Якуниному жить нельзя. Здесь в поселке тридцать тысяч народу, и весь он заводом живет. А сколько полей надо, чтобы прокормить этот народ? Урал весь из железа, меди, угля да золота, а полей в нем мало. Для кого же недра эти? Зверю они не надобны. Ясно, что для человека. Я много видел и вот эту штуку понял. Придет время, и ты поймешь, не только колос полюбишь, а и железный лист.

— Завод-то старенький, — перевел разговор Степа.

— Двести лет орудует.

— Закрывать не думают?

— Его никогда не закроют. По России все крыши из нашего железа, один он работает.

После обеда отец и Степа заходили в контору к помощнику директора. Помощник, молодой парень из техников, принял их в кабинете, отцу подал стул, а Степе забыл. Петр просил взять сына на какую-нибудь работу.

— Осенью в фабзавуч.

— А до осени бездельничать? Озорник из парня получится, а не работник. Устрой ты его учеником в цех до осени, он приглядится, а осенью в фабзавуч.

— Нам на весь завод разрешено иметь тридцать учеников. Я не знаю, есть ли свободное место, спроси в завкоме.

Степа слушал и разглядывал кабинет. Он был просторный, с большими окнами, чистым полом. На стенах висели картины и географические карты, большой портрет Ленина и часы. На столе перед помощником лежала доска из пестрого камня, и на ней стояли две чернильницы. Степа узнал от отца, что доска была вытесана из камня — яшмы.

К помощнику входили только после доклада, у двери стояла белокурая девушка, которая поминутно открывала дверь и спрашивала:

— Можно?

В завкоме принимали без всяких докладов. Там в углу стоял стол, за ним сидел усатый рабочий.

— Можно? — спросил Милехин.

— Иди! — позвал его завком. — Говори.

— Вот сына бы в ученики. Помощник директора к тебе послал.

— Есть два места — в мартеновском и прокатном цехах.

— Его бы в мартеновский, я и сам в нем же работаю.

— Ладно, напиши заявление и справку о летах, моложе четырнадцати годов не принимаем.

— Ему пятнадцатый.

— Принеси сегодня, а завтра может выходить на работу, да не забудь бумажку от доктора о здоровье.

Отец водил Степу к доктору и получил бумажку, что здоровье у парня хорошее, написал заявление и снес в завком, где при нем же наложили резолюцию: «Принять учеником в мартеновский цех».

Остаток дня бродили по поселку, купили Степе сапоги — в заводе никто не носил лаптей, — заглянули на новую стройку, где закладывались дома для рабочих. Отец сказал, что в одном из этих домов и для него отведут квартиру.

— Выпишем нашу старуху и заживем.

Степа молчал: он вслушивался в гул завода, всматривался в пламенеющие окна цехов и думал, как-то пойдет его новая жизнь. Он немножко растерялся, когда попал в завод, его напугал шум, мрак и возникающий неожиданно пламень. Издали и шум, и гудки, и пламень были красивы и заманчивы, а вблизи пугали.

Выше по реке был виден город, поля зеленых и красных крыш, церковные купола и трубы. Степа вспомнил наказ Кирилла Дымникова, веселую Настю и забеспокоился: сумеет ли он побывать в городе, если завтра же пойдет в цех.

— В город можно уходить?

— А кто же тебе запретит? — удивился отец.

— Мастер, завком али помощник тот…

— Отработаешь свои четыре часа и можешь идти, куда душенька пожелает.

Вечером отец и сын зашли в кино, где показывалась картина «Аэлита». Степа впервые видел бегающие картины и был бесконечно удивлен. Он все дергал отца за рукав и говорил:

— Бегает, бегает… И стреляет.

— Ты не шуми, — успокаивал его отец.

— А если она выскочит да на нас.

— Чудак, это ведь картина, никогда она не выскочит, все время будет на полотне.

Когда вернулись в барак, отец спросил сына:

— Понял, в чем там сердцевина самая?

— Бегает.

— Ах ты шут, у него только бегает. Люди на Марс летали, на звезду.

Степа ничего не понял, он заметил одно, что картины бегают, шевелят губами, стреляют, а зачем…

— В другой раз пойму, — пообещался он.

Спать в бараке было тесно и неудобно. Кусали клопы, кричали грудные дети, скрипели люльки. Сосед тяжело храпел и дышал прямо в Степино ухо. Парню всю ночь грезилось Дуванское, коровьи кутасы, дудка Якуни, то вдруг гудок — и он вскакивал.

Отец гладил его и говорил:

— Ты забудь все и спи спокойно.

— Гудок мы не проспим?

— Не проспим, разбудит, он у нас горластый. Нагляделся ты, вот тебе и грезится всякая чушь.

За ночь чего-чего только не грезилось парню! Во сне заново пережил всю свою жизнь и вскочил, когда ухнул гудок, с больной головой.

— Спи, можешь до второго, успеем, нам ходу всего одна минута, — проговорил отец и захрапел. Но сын обул сапоги, надел одежонку и стал дожидаться отца. Весь барак волновался и шумел. Жены готовили для мужей чай, кричали разбуженные ребята, около умывальника толпилась очередь. Петр проснулся со вторым гудком.

— Ты уж оделся и умылся? Ишь заботник какой.

— Нет, не умывался.

— Идем на пруд, там без очереди. Я все лето на пруду, а зимой снегом.

Умылись холодной водой, и головная боль у Степы прекратилась.

В семь утра Степа пришел в цех. Мастер поманил его и спросил:

— Ты ученик-то? Завком сказывал, что ученика пошлет.

— Я.

— Стань около этой цепи и тяни ее, когда закричат «открывай!». К каленому железу не прикасайся, сгоришь, на дороге не топчись и слушайся старших.

Степа выслушал с полной готовностью исполнять все в точности. Когда к нему подошел отец, он спросил:

— Кого мне слушаться?