Алексей Кожевников – Парень с большим именем (страница 15)

— Волк съест тебя вместе с бараном.

«Верно, может съесть», — подумал Тансык и надул губы.

Отец пальцем ткнул в его надутую щеку и сказал:

— Ты поедешь на коне. У тебя будет свой конь и свое седло.

Тут же заседлал старого уезженного мерина и кивнул:

— Садись… Береги и ухаживай!..

Парень взобрался на седло, подъехал к сестре и дернул ее за ногу. Сестра сверху больно ударила его по голове и сказала:

— Джигит, конь твой проживет до первой ночевки, поедешь на палке.

Конь был ленив, изношен, но Тансык чувствовал себя на нем лучше всякого джигита. Он никак не ждал, что получит такой подарок.

Мазанку оставили открытой — пусть заходит, кому нужен приют, — и двинулись. Впереди ехал отец, за ним шли верблюды, за верблюдами, окружая их подковой, коровы, лошади, бараны, козы.

Брат ехал, опустив поводья. Тансык погонял стадо. Он заезжал то справа, то слева, некстати пугал овец и создавал суматоху. Ему казалось, что он делает нужное дело. Отец окрикнул его раз и два, потом подъехал, взял за ухо и пригрозил:

— Будешь озорничать, сброшу, коня отдам сестре!

Потерять коня было бы не только обидой, но и позором, и Тансык поехал смирно.

Направлялись к горам. Они лежали на востоке вроде громадной конской челюсти с гнилыми щербатыми зубами. Шли без дорог и троп, неезженой степью. Она была, как лицо старой, измученной женщины, — серо-желтая, со складками оврагов, с буграми и впадинами. Зеленые полянки встречались редко. И вправо и влево — всюду были пески. В тот вечер они лежали спокойно. Ветер где-то отдыхал, отдыхали и они. Но стоит подуть ему, как они двинутся, поползут поземкой, полетят столбами, тучами.

В небе зажглась первая звезда. Отец увидал ее и показал кнутовищем. Тансык рядом с нею нашел другую, тогда начали искать все и насчитали больше десятка. Отец свернул по оврагу и велел остановиться рядом с зеленоватой каменной грудой.

Там росла полынь, из-под камней бежал солоноватый, холодный ключ, ниже по оврагу тянулись кустики карагальника. Тансык удивился, откуда среди песков — камни, и спросил отца об этом.

— Была гора, ее всю занесло песком, осталась одна макушка, — ответил отец.

— Может засыпать и макушку? Тогда и воду засыплет?

— Может. Песок все может.

Из живого зеленого карагальника разожгли костер. Степь, бедная водой, не балует соками свою траву, деревья, растит их в постоянном голоде, плотными, жилистыми; в живую ткань с первых же дней вплетает смерть. Карагальник горел весело, давал жаркое пламя. На двух камешках стоял котел с бараниной, сбоку — медный кумган с водой. Усталые овцы и козы лежали на поляне, выедая вокруг себя жгучую, пахнущую камфарой полынь. Освобожденные от тюков верблюды и кони ходили по оврагу.

Ночь стояла плотной стеной вокруг костра, сам костер напоминал красную яму, вырытую в сплошной черноте.

Отец поварешкой помешивал в котле, брат кнутовищем чертил на песке корявые, угловатые знаки. Между отцом и сыном шел разговор.

— Утром будем переезжать реку, — она потопит всех ягнят. Я бы лучше вернулся в аул, провел воду, купил соху и начал сеять пшеницу, — сказал сын и начертил предполагаемые арыки.

— Ты дурак, ничего не понимаешь! Твою душу подменили русские! — почти крикнул отец. — Степь не для того дана казаху, чтобы сеять пшеницу. Бог велел казаху разводить баранов, коней, верблюдов, бог поэтому насыпал песку, дал совсем немного воды и построил горы. Ты не знаешь мудрость бога, ему противна пшеница, а для коней и баранов он дал все. Ты хочешь песок смочить водой и посадить пшеницу. Подует ветер и засыплет твою пшеницу песком. А что ты будешь делать с джейляу, потащишь и туда пшеницу? — Отец повернул лицо с оскаленными зубами к сыну: — Ну, что ты скажешь?

— Ты врешь, отец… Что велел казаху бог, я не знаю. А русские сеют пшеницу, и он молчит. Они едят досыта хлеба, и он ничего им не делает. Казахи тоже начинают сеять… Ты обманываешь меня. Раньше казахи сеяли хлеб, проводили воду, я видел в степи старые арыки, я знаю, там были поля, города…

— И ничего больше нет!

— Пришли ленивые, как ты, — вот почему не стало.

Отец и сын часто спорят, как жить, и ни до чего не могут доспориться. Старик Мухтар прожил шестьдесят лет и считает, что все беды идут от бога и от русских. Под русскими он разумеет всех, кто не казах, кто переселился в Казахстан из другого места.

Бог посылает на казахские пастбища засуху и бесплодные текучие пески, на скот посылает джуты[7]. А поселенцы самовольно занимают у казахов лучшие земли.

С богом надо бороться кочевой жизнью: начался джут или засуха — собирай стадо, складывай юрту и уходи на другое место. А переселенцев надо выгнать.

Сын Утурбай прожил двадцать три года, но увидел больше, чем отец: кочевая жизнь, наоборот, несет только разорение и гибель. Надо не носиться ветром от Волги до Китая, а осесть на одном месте, и не ждать, когда нагрянет засуха или джут, а проводить оросительные каналы, поливать посевы и сенокосы, заготовлять для скота корм.

И нельзя всех переселенцев, всех русских валить в один котел. Отец обвиняет сына в любви к пришлым, в измене своему народу. Но это большая ошибка. Утурбай не меньше чем отец ненавидит царское начальство, купцов и других богачей, которые теснят казахов, но не может сказать ничего плохого про русскую и всякую другую пришлую бедноту. Он видит, что пришлые богачи подали руку богачам казахам и вместе, заодно, обижают пришлую и казахскую бедноту. Эти враги хуже засухи, хуже джута. Засуха и джут наваливаются в несчастный год, а эти давят каждый день. Вот этих надо бы выгнать.

Отец не хочет понять дум, которые бродят в голове сына, сын видит ошибки старика, и оттого-то сын и отец — противники, хотя живут под сводом одной юрты.

Сварилась баранина. Мухтар перевернул крышку котла и положил на нее куски. Себе он выбрал самый большой и жирный, второй по величине и жиру подал Утурбаю, третий Тансыку, последние жене и дочери.

Утурбай поглядел на свой кусок и сказал:

— Скоро съедим все.

Старик поварешкой вышиб из рук сына баранину и крикнул:

— Не ешь!

Утурбай молча встал и ушел в темноту. Мать, сестра и брат проводили его глазами. Сестра хотела было побежать за ним, но отец погрозил ей пальцем, и она осталась у костра. Старик поднял кусок Утурбая, очистил от песка и съел. Баранину запили крепким чаем, раскинули кошму и легли спать, не раздеваясь.

Тансык лежал с краю. Он глядел на увядающий пламень костра и припоминал разговор отца с Утурбаем. Раньше мальчишка старался видеть все глазами отца, но сегодня ему захотелось иметь глаза брата.

Костер потух, пропорхнувший ветер умчал пепел и последние искры. Темнота поредела, стала видна степь, верблюды, кони на ней и Утурбай, сидевший на берегу оврага. Сестра легонько тронула Тансыка и, припав к уху, шепнула:

— Спишь?

Тансык нечленораздельно уркнул.

— Придет Утурбай, отдай ему! — и сунула в руки липкий кусочек баранины. Мать тайком от старика не доела свою долю, сохранила для сына.

Утурбай вернулся ранним утром, по заре, разбудил сестру и начал завьючивать верблюдов. Он знал, что реку лучше перейти до солнца, когда вода не так глубока и быстра. Отца, мать и Тансыка разбудили ревом верблюды. Отец не стал помогать Утурбаю, а ушел в степь молиться. Он всего только сказал:

— У реки подожди меня!

Река бежала в глубоком песчаном русле. И в тот ранний час она была очень быстра и многоводна: в дальних горах таял снег. На переправе пришлось здорово поработать и Утурбаю, и Тансыку, и даже отцу. Верблюды и коровы без особых понуканий вошли в реку, но козы и овцы уперлись. На них кричали, их били кнутами, уговаривали, они же стояли как чумные, прижавшись друг к другу. Тогда старик поймал вожака-козла, поднял и бросил в реку. Козел, кувыркнувшись несколько раз в воде, оправился, но поплыл не на противоположный берег, а к стаду. Пришлось ударить его кнутом. Козел понял, что к стаду его не допустят, и поплыл через реку; за ним, помедлив немного, кинулось и все стадо.

Река не была опасной, но козы и овцы сами губили себя. Они плыли гуртом, теснили одна другую, связывали движения. Особенно плохо пришлось ягнятам. Впервые очутившись в реке, они неловко перебирали уродливыми ногами, тыкались головами в воду, захлебывались и шли ко дну. На другом берегу Мухтар не досчитался четырех ягнят. Чтобы утешить себя, он начал ругать реку.

Утурбай подмигнул Тансыку, сестре и сказал:

— Старый ворчун, лучше бы построил мост.

Утурбай не был плохим сыном, а Мухтар плохим отцом. В прошлом они по-настоящему любили друг друга, сын слушался отца, отец охотно учил сына, чему находил полезным, но разница во взглядах на жизнь все больше отдаляла их друг от друга.

Сын видел, что отец слеп и глух, губит жизнь и себе, и ему, и брату с сестрой. Отец же не мог отказаться от отвращения к оседлой жизни, от надежд, что вернется прошлое. В его седой голове ни разу не появилось мысли, что молодые всегда правы перед стариками: с молоком матери они всасывают опыт и мудрость отцов и в десять лет бывают старше их. Правы еще потому, что им предстоит жить, за все свои ошибки и заблуждения будут расплачиваться они. Дети всегда старше отцов, именно потому, что они дети.

Появись у старика хоть одна из этих мыслей, которые бродили в голове сына, он бы с большим терпением стал выслушивать его советы. Он не замечал простой вещи, что дети начинают жизнь с того места, на котором остановились отцы, и упрямо шел своим гибельным путем.