Алексей Кожевников – Парень с большим именем (страница 14)
Побежали на Суконную. Грузный Ханжа еле успевал за Яшкой.
— Ханжа!.. Окурок!.. — радостно встретили их ребята-птичники.
— Где Ефимка? — крикнул Ханжа.
— Не знаем.
— Врете. Давай забирай билетики и птичек и кто куда. От себя работай!
— Э! Идем от себя! — зашумели птичники.
— Где Ефимка?
— В амбаре он, — выдали ребята.
Нашли хозяйку и потребовали ключ. Она клялась, божилась, что ключ у самого Ефима Спиридоныча, а он ушел куда-то по делу.
— Пойдешь с нами к коменданту города! — пригрозил Ханжа.
Тогда хозяйка открыла амбар, и там за мешками нашли Ефима Спиридоныча. Ханжа схватил его за волосы и выволок на улицу.
Ханжа и Яшка под конвоем вели своего бывшего хозяина.
— Шагай, шагай! — поторапливали они его. — Там разберут, получишь и за наши спины, и за все остальное.
Ребята с птичками-счастье шли за ними.
— Яшка, с птичкой больше не пойдешь? — спрашивали они.
— С отрядом поеду.
— Ефимка прикрутит нас, как вы с Ханжой из города уйдете.
— Не прикрутит, его самого прикрутят.
Сдали Ефимку коменданту города, потом простились с птичниками и побежали догонять красноармейский отряд, который двинулся из Казани на юг, берегом Волги.
Яшка беспокоился, что Черныш тоскует, он сдал его в обоз до излечения ноги.
Черныш сидел в телеге, привязанный ремнем, и подвывал скрипучим колесам.
ТАНСЫК
ДЛИННОЕ УХО
Ездить верхом Тансык начал с первых дней своей жизни. Еще сосунком мать возила его к знахарю полечиться от запора. Тансык плакал всю дорогу: каждый шаг лошади острой болью отдавался в его тугом, переполненном бараниной животе. Лет с двух он начал кататься верхом на телятах и баранах. Много раз падал, ушибался, но любил эту забаву.
Пяти лет он впервые прокатился на коне самостоятельно и довольно удачно, только немножко сбил себе зад, а вскоре получил коня и седло в собственность.
Тансык хорошо помнит этот день, любит рассказывать о всех мелочах и подробностях.
Был апрель месяц. Подходило время выезжать из зимнего поселка — аула на летнее пастбище — джейляу. Зиму Тансык провел невесело. В ауле было всего три дома, и ни в одном из них сверстника Тансыку. Все дни сидел он в холодной, полутемной мазанке с единственным маленьким окном, играл щепками саксаула: стругал их ножиком, переносил из угла в угол, воображая, что перегоняет стада. Играть на воле ему не запрещали, но выходил он редко: там выли ветры, летел снег, ноги увязали в сугробах, а лыж и санок у Тансыка не было.
За зиму Тансык измучился ожиданием весны, измучил и родителей постоянными спросами: «Когда же мы поедем на джейляу?»
Наконец этот день пришел. Утром отец Тансыка, Мухтар, заседлал коня и уехал в степь. Она была свободна от снега, лишь по оврагам он продолжал лежать, напоминая кучи белой шерсти. Отец вернулся к полудню, позвал старшего сына Утурбая и сказал:
— Поди собери стада!.. Поедем на джейляу.
Тансык радостно взвизгнул, перевернулся кувырком на грязной земле и, вбежав в дом, крикнул:
— Собирайте юрту, поедем на джейляу!
Мать и сестра расшивали яркими нитками кошму. На слова Тансыка они не откликнулись, будто это не касалось их.
— Отец говорит — поедем. Бросайте кошму! — закричал Тансык.
Вошел отец и подтвердил слова сына. Мать и сестра, свернув кошму трубкой, принялись за сборы.
Отец повернулся к Тансыку и велел:
— Поди помоги брату! Один он, пожалуй, и не соберет стад.
Тансык выбежал из мазанки и начал карабкаться на заседланного отцовского коня. Взобравшись, он ударил коня черными блестящими пятками и с радостным гиком помчался за братом.
В молодости отец Тансыка свои стада считал гуртами, но потом они начали быстро убывать, и под старость, к шестидесяти годам его жизни, от стад сохранилась маленькая горсточка — пять взрослых лошадей, два жеребенка, два верблюда, полсотни овец, еще меньше коз и три коровы с телятами.
Все стадо ходило кучкой в долине около аула. Совсем незачем было посылать сына: покричать — и стадо пришло бы само, но старик, обедневши, не хотел замечать бедности и вел себя как богач.
Он, как и в достатке, говорил:
— Поди собери стада! Тансык, помоги ему! — и при этом важно перебирал руками свою длинную редкую бороду.
Сыновья гнали стадо, гикали, щелкали бичами, создавали шум и переполох, точно и в самом деле им приходилось гнать тысячный гурт, а старик похаживал около мазанки с озабоченным лицом.
Первыми подбежали к нему кони — две матки и старый мерин. Он всех похлопал по шеям. Подошли верблюды, коровы, за ними тесной кучей козы и последними овцы. У коз была повадка ходить впереди овец. Овцы же сами не умели находить пастбища, сбивались одна к другой, топтались на месте и, не будь коз, верно, подохли бы от голода.
Подъехали сыновья.
Отец спросил:
— Всех ли собрали? Хорошо ли осмотрели лощинки и камни?
— Всех.
— Нет, пересчитай! Козлята могли отбиться.
Утурбай пересчитал стадо, но отец не успокоился на этом и послал его снова оглядеть окрестности.
Сын ехал не торопясь по первой молодой траве, глядел на чуткие уши своего коня; ему незачем было осматривать степь, он ехал зря и думал: «Упрямый, смешной старик! Надо заводить соху и пахать землю. Здесь растет хорошая трава и будет хорошая пшеница».
Мать собирала в дорогу чугуны, котлы, вкладывала одну в другую пестрые пиалы, свертывала трубками кошмы и шепотом говорила слова, которые по старым поверьям приносили удачу во всяком деле. Лицо ее, похожее на серый картон, подрагивало около губ. Это движение всегда появлялось, когда мать чему-нибудь радовалась; оно было улыбкой человека, не умевшего радоваться открыто и смело.
Сестра, пятнадцатилетняя девочка, еще не научившаяся держаться молчаливо и строго, с песнями и шутками выносила скарб из мазанки.
Тонкокостная и хилая с виду, она была достаточно сильна, чтобы выносить по две тяжелых кошмы зараз.
Брат Утурбай увязывал добро в тюки. Он умело прилаживал штуку к штуке, и тюки получались складные. Отец стоял в стороне и наблюдал. Он никогда не помогал семье в работе, он считал, что его дело наблюдать, приказывать и ругаться. Тансык пытался помогать матери, сестре, брату, но его все гнали. Он еще не приобрел сноровки и только мешал и путался под ногами.
Тюки увязаны. Отец взял за повод верблюда и начал укладывать его на землю. Он дергал за повод, бил верблюда по ногам, а тот кричал во все горло, не хотел ложиться. Его черные маленькие глаза искрились самой откровенной злобой. Наконец верблюда заставили лечь. Другой лег охотней и вопросительно повернул свою острую голову к товарищу.
Утурбай шерстяными веревками прикручивал к спинам верблюдов тюки. Иногда ему требовалась помощь, но он звал не отца, а либо сестру, либо мать. На отца он глядел сердито и презрительно.
Тансык переваливал пустые горбы верблюдов с боку на бок, чем сильно мешал брату. Утурбай долго терпел, потом озлился и хлестнул мальчишку веревкой. В другой раз Тансык завыл бы волком, в этот же день он был так переполнен радостью, что только рассмеялся и обозвал брата вонючим козлом.
Погрузили тюки, покрыли старыми, изорванными, но не потерявшими яркость красок коврами, поверх ковров усадили мать и сестру.
Сестра с высоты верблюжьего горба помахала Тансыку рукой и сказала:
— Ты останешься в ауле. Тебя съедят крысы.
Все засмеялись и начали твердить:
— Ты останешься в ауле. Тебя съедят крысы.
Тансык не знал, верить или не верить, но быстро придумал выход:
— Я поеду на баране.