Алексей Кожевников – Парень с большим именем (страница 13)
— Ты ведь у них был, они тебя послали к нам высматривать? Чего таращишь глаза?
— Пули чуть не убили, страшно, — пролепетал парень.
— Перепугался, больше не пойдешь туда?
— А когда вы их побьете?
— Скоро… Попка, билетик! — скомандовал офицер.
Попугай выбросил.
Офицер развернул билетик и скомкал. То был самый обыкновенный билет с судьбой и счастьем какого-то человека.
— Еще!.. Еще!..
Яшка дрожал, боялся, что вдруг птичка ошибется и выбросит записку.
Попугай послушно исполнял приказания офицера, который развертывал бумажки и мял.
— Дяденька, не тронь! — захныкал Яшка. — Чем я торговать буду, они куплены.
— Еще!.. — не унимался офицер.
— Дяденька, не отбирай, живу этим. — Яшка готов был заплакать.
Офицер достал всю пачку билетов и ничего не нашел под ними, осмотрел величину их: все были одинаковы.
— Обыскать его! — крикнул офицер и пошел руководить защитой.
У Яшки ощупали рубаху, штаны, мяли их в руках. Не зашуршала бумага нигде; Яшке вернули ящик с билетиками и пустили:
— Иди, если что перенесешь, несдобровать!
Тихими, нелюдными улицами торопился Яшка за город, к Волге. Он не кричал, что продает счастье, попугая спрятал за пазуху, билетики прикрыл газеткой, чтобы не останавливали и не задерживали его; побоялся встречи с Васькой и обошел Рыбную.
Он подходил к цепи белых у Волги. Его заметили, закричали:
— Не ходи! Куда лезешь.
С коротким, пугающим воем над Яшкой летели пули, шлепались вокруг него на дорогу, взбивали пыль. За пазухой тревожился, хорохорился попугай.
— Дяденька, пусти, услонский[6] я, — пристал Яшка к солдату.
— Куда? В Услон? За Волгу не попадешь.
— Два дня не был, мамка там.
— Ничего твоей мамке не сделается.
И Яшку не пустили. Был сильный бой.
Когда Яшка попросил не стрелять, дать ему перебежать, над ним посмеялись.
— Уходи в город и здесь не шатайся!
Захныкал Яшка и пошел в свой подвал.
Казань торговала вовсю. Под пулями и ядрами были открыты магазины и лавки.
— Не по нас бьют, в крепость, — говорил торговец, у которого Яшка за два билетика купил хлеба. — Недолго красные баламутили жизнь. Пыжатся, думают вернуться. Не дадут наши, каюк красным.
Город метался испуганными огнями. Они освещали мужчин, убегающих с позиций, бандитов и воров, ломающих склады; освещали маленьких, беспризорных сирот, которым негде было ночевать, и они слонялись по городу. Яшка без цели шел по улицам. Птичка сидела у него за пазухой, она боялась снарядных огней и грохота.
Яшка видел, как снаряд ударился в ворота и пламенная вспышка вплоть до труб осветила ближайшее здание. Когда рассеялся дым от снаряда, он подошел к разбитым воротам. В подъезде лежала старуха с рассыпанными дровами, кирпичный щебень придавил ей ноги.
— Что, бабушка, жива? — спросил парень.
Старуха не ответила.
Двое сошлись под фонарем и встретились взглядами, не могли отвести их, стояли в двух шагах. Видел Яшка, как непонятное ему, страшное легло на их лица. Враги узнали друг друга — поднялись две руки. Два выстрела, но упал один, а другой взял револьвер убитого и ушел в темную смятенную ночь.
Утром Яшка подошел к белому фронту. Белые дремали у баррикады, преграждавшей вход красным от Волги. Яшка подбежал к ним.
— Дяденька, пусти в Услон! — попросил он.
— Чего запыхался? — спросил усталый, замученный солдат.
— Собака вот бешеная, чуть отбился. — Яшка показал на Черныша, который крутился около него.
— Ку-да бежишь?
— Мамка в Услоне.
— Проходи! — махнул солдат.
По лугам среди ям бежал Яшка. Птичка вцепилась когтями в рубаху, в плечо ему и висела так.
Солдат выстрелил в Черныша, перебил ему ногу. Кувыркнулся пес, вскочил и на трех здоровых ногах перемахнул через баррикаду.
— Стреляй, бей его, разорвет мальчишку! — кричали позади.
Началась пальба по Чернышу. Шальная пуля угодила в птичку-счастье, и та, убитая, повисла на плече у Яшки.
Красные видели, как мальчик и собака перебегали под обстрелом со стороны белых, и усилили ответный огонь, а потом подхватили Яшку и спрятали в окоп. Пляшущей от страха рукой он подал записку от комиссара.
Некоторое время он не мог говорить и дышать нормально, а хватал и выбрасывал воздух со свистом и шипом, как паровоз. Его обступили красноармейцы, отцепили у него с плеча мертвую птицу. Яшка положил ее за пазуху.
— Разойдись! — скомандовал начальник. — Сгрудились… бахнет снаряд и всех накроет. Куршак, отведи парня в штаб!
Красноармеец Куршак выпрыгнул из окопа и повел Яшку, укрываясь среди ям и куч мусорной свалки близ Волги. Яшка успокоился. «Счастье» холодело и коченело на груди у него. Черныш отставал, зализывая раненую ногу.
…Ночью Яшка с карабином в руках бежал по улицам в отряде красноармейцев. Они стреляли, хватали врагов, куда-то уводили, а он метался, кричал: «Товарищи!» — и не знал, что делать.
Карабин был заряжен, но парень не умел выстрелить. За пазухой у него лежал окоченевший попугай. Черныш на трех ногах прыгал за Яшкой, лаял на огни, на мрак ночи, выл и злился. Он хватал зубами чужих и своих, однажды ухватил даже Яшку.
Днем Казань перешла к красным. Белые, а с ними несколько тысяч населения отступали на юг к Симбирску. Яшка, грязный, пыльный, стоял на дворе казармы.
Парня обступили красноармейцы:
— Это что за вояка? Не Яшка ли птичник? Дошел?
— Он, Яшка!
— С карабином… На плече его носишь, коромыслом? — шутили красноармейцы.
Подошел Ханжа.
— Здорово! — протянул руку. — Слыхал про тебя. А где птица?
— Убили.
— Жалко.
— А клетку и билетики выбросил.
— К Ефимке забежим?
Под вечер хоронили погибших товарищей. Гробы везли на орудийных лафетах. Из строя выбежал Яшка и положил на лафет из-за пазухи птичку-счастье. Знали все, что птичка погибла при исполнении революционного задания, и не перестали петь похоронный марш, а красноармеец-орудийник прикрыл птичку уголком красного знамени… Схоронили птичку-счастье в братской могиле с товарищами, убитыми за освобождение Казани.