Алексей Котаев – Чертог смерти (страница 7)
ИИ… ожидаемо и ни разу не удивительно. Я сначала думал, что немец будет вместо ИИ, но нет. Оно тут есть. Славно. Так проще.
– Кто я?
«Морохов Артем Юрьевич, рожден 8 июня 2082 года в Свердловске, Россия. Бывший специалист по связи ВСР, сержант. Образование полное среднее, пройден курс спецподготовки ВСР. Общий/расширенный/специальный. Квалификация не требует подтверждения до 2111 года. На станцию Чертог прибыл 21 октября 2106 года в составе первой группы утилизаторов. Принят на должность утилизатора космического транспорта и беспилотных космических аппаратов»
Хм… квалификацию подтверждать надо? Я и не знал. Впрочем, на кой черт мне военная квалификация? Я же тут, а не там.
– А на других я могу такое же посмотреть? Рыжий… – черт, как же его звали то? Не помню, блин… – Рыжий здоровяк из нашей группы, он кто?
«Доступ будет предоставлен с согласия пользователя. Сделать запрос?»
– Не, не надо. Как весточку домой отправить?
Удобный инструмент этого ИИ оказался весьма кстати. Сам бы я тут долго гадал, что и куда. А ИИ все по полочкам разложил. Видимо, все в нем есть, что касается станции. Сейчас только Юле напишу, а там продолжу изучать функционал. Молоток – хорошо, но хорошо, если это умный молоток.
– Первое мое сообщение тебе отсюда. С самого края, наверное. Так далеко я от тебя еще не уезжал, – смотрел я в голубой глаз камеры на терминале в своей каюте. – Тут есть все необходимое, за исключением тебя и нормального интернета. Гравитация, еда, место для сна, даже одежду выдали. Хочу сказать тебе две важных вещи: во-первых, это последний раз, когда я ухожу от тебя далеко, клянусь. А во-вторых, тут на станции одни только мужики и нет ни одной девушки, так что можешь за меня не волноваться. Как ты там? Не успела еще соскучиться?
Я поднял большой палец вверх и улыбнулся что есть сил. Натянул улыбку с таким трудом, что аж тошно стало.
«Сообщение будет доставлено на Землю через 4 часа 48 минут»
– Прекрасно. Когда придет ответ, я смогу его посмотреть с НПК?
«НПК не поддерживает потоковое воспроизведение видео. Рекомендуется просматривать видеозаписи со стационарного терминала в каюте»
Я, честно говоря, хотел, чтобы Юля видела мое лицо. Там, на войне, я не мог этого делать. Слал жалкие сообщение, в надежде, что ответ придет быстрее, чем я отъеду на респаун. Сейчас иначе. Я хочу, чтобы она видела меня, мою щетину, скуку по ней на моем лице. Чтобы она видела холодный свет ламп и понимала, что тут, без нее, я словно в пустоте космоса болтаюсь. Хочу, чтобы видела и понимала, потому что словами я не смогу этого объяснить. Каждый раз, когда я хочу сказать ей что-то доброе и нежное, в горле ком, а рот будто ватой набит. Мычу, мямлю, но единого и цельно предложения выдавить из себя не могу. Меня растили в строгости, и на примере своего отца я понял, что можно выражать свои чувства иначе. Не так, как это делала мама, говоря нам с братом, что мы ее сокровище, смысл жизни, надежда, опора, что мы ее милые дети, которых она любит.
Отец просто одобрительно кивал, когда хотел проявить свою симпатию.
Он никогда не говорил, как показывать чувства. Да и мама этому не учила, но почему-то именно у отца я забрал эту привычку – держать в себе то, что, казалось бы, можно сказать и словами.
Нет. Я вернусь домой, налажу жизнь и все будет нормалью. Поступки гораздо важнее слов, пусть сейчас и кажется, что я делаю шаг назад.
– Мам, пап, привет. Короче, я прибыл на место работы. Все нормально. Тут кормят и одевают. Выделили комнату. Завтра будут инструктажи и прочая ерунда. Как пойму что к чему – расскажу. До связи. Можете слать письма голубиной почтой на Плутон. Там разберутся. Брату подзатыльник дайте, чтобы учился хорошо. От меня. До скорого, через год заеду с сувенирами.
«Сообщение будет доставлено на Землю через 4 часа 48 минут»
– Вовка, привет, – записывал я сообщение своему непутевому брату, хотя на самом деле непутевым был именно я. – Я в отъезде, так что мамка с папкой на тебе. С меня пиво. А, кстати, я в космосе. Сюрприз!
«Сообщение будет доставлено на Землю через 4 часа 48 минут»
Вот Вован обзавидуется, когда узнает куда меня занесло.
Я отправил пару сообщений своим старым знакомым и открыл холодильник. Поднос с ячейками, накрытый пластиковой крышкой. Я только успел подумать о кое чем важном, и НПК выдал мне очередное сообщение.
«Верхняя ячейка шкафа терморегуляции продуктов отвечает за микроволновый нагрев пищи»
Микроволновка!
Я сунул поднос туда и подождал пару минут. Ничего не крутится, не светится. Зато греется.
– Гадство! – выругался я, прижигая руку об нагретый поднос. – Это что, константа вселенной, что микроволновка греет не еду?
НПК промолчал. Не понял. Или понял, но решил не вмешиваться.
Макароны в сырном соусе, котлета из рубленого мяса и тушеная капуста. Нет ни чая, ни кофе. НПК подсказал воспользоваться стаканом и краном в душевой, объясняя это тем, что вода проходит семь стадий фильтрации через осмотические фильтры, и на выходе оказывается чище, чем могла бы быть на Земле.
Прекрасно. Я перекусил и снова лег. Пять часов пролетели совершенно незаметно. Усталость от перелета брала верх и меня подмывало вздремнуть, но я боялся, что если собью режим, то завтрашний день пройдет для меня как в тумане.
И снова неприкаянные мотания по каюте. Я открыл все шкафчики, посмотрел все места, в которые могу залезть. От безделья я даже проверил вентиляционные решетки и щели между панелями. Попытался от скуки поискать камеры видеонаблюдения, боясь, что угодил не на работу, а в какое-нибудь реалити шоу. Мода на них прошла лет сто назад, но вдруг какой-нибудь умник решил возродить это…
Пусто. Хотя, не удивительно.
По вибрациям от металла я понял, что в коридоре началась возня. Люди, которые обустроились тут, уже начали выбираться наружу, ведомые любопытством и желанием узнать что-то новое. Я долго не решался подойти к двери, потому что единственными моими собеседниками в последнее время были те бравые русские парни. Нет, это хорошо, что соплеменники тут есть, но я все еще чувствовал какое-то отторжение. Они хорошие. Просто, я немного не готов становиться с ними друзьями.
Стук в дверь.
– А, Рыжий… – с нескрываемой досадой в голосе произнес я, когда створка скрылась в стене. – Бродишь тут, да?
– Не тильтуй, малой. Пошли кофемашину помучаем, – усмехнулся он. Он не дурак. Далеко не дурак. Понимает, как я к нему отношусь, но намеренно с этим ничего не делает. – Познакомимся получше. Я уже придумал нам отличную команду. Я, Серега и ты. Еще пендоса какого-нибудь возьмем к себе и будет четко.
– Какую к черту команду, Рыжий?
Этот тип реально заставил меня усмехнуться.
– Ты же не будешь сидеть весь год в этой каюте, малой! Человек без социума – животное. А я, знаешь ли, не хочу превратиться в рыжую одичавшую обезьяну за этот год.
– Ты на полпути, – выдохнул я и вышел за дверь. – Ладно, веди к своей кофемашине, дикий зверь.
– Вооот! Вот так-то лучше, а то ты унылый с тех пор, как мы встретились. Нет, если рожу мамка с папкой такую и дали, то оно понятно, но сдается мне, что ты не поэтому грустишь.
– Ага, – надо чаще напоминать себе, что недооценивать этого типа может быть вредно. – Кем ты был на Земле?
– До войны я был инженером-строителем, возводили мегаструктуру в пределах ТТК, в Москве. Работенка многому меня научила, так что парой мудростей я с тобой поделюсь.
– Мудростей? Сколько тебе лет то?
– Тридцать один.
– Не шибко много, не думаешь?
– Не думаю. Ну, а на войне я попал в одиннадцатую штурмовую бригаду, – Рыжий посмотрел на меня и на мое полное непонимания лицо. – Бои на Казахтанской границе. Юго-восточный фронт. Сто седьмая армия.
– А. Понял теперь. Так погодь, там же почти не было боевых столкновений.
– Ага, почти. В моем послужном списке не очень много достижений.
– Тогда… сколько раз ты умер?
– Я? Ноль. Вообще ни разу. То есть, я ветеран, который прошел всю войну без сохранений. А служил я четыре года, почти полный срок.
Он меня удивил. Очень удивил. Обычно, те, кто имеют возможность отлетать к точке сохранения, на респаун или «домой», как это было обозначено на нашем сленге, не особо заботились о сохранности своей жизни. Но вот чтобы прямо ни разу не умереть… это я встречаю впервые.
– Удивил. Не гонишь?
– А смысл? – закинул руки за голову здоровяк и шаг его стал короче. – А сам-то?
Я отодвинул НПК за спину. – Пятьдесят семь. На космодроме был пятьдесят восьмой.
– Охренеть… ты точно был связистом?
– Да. Просто на Аляске и в Орегоне было очень жарко. Не мне задавать вопросы, но я до сих пор не понимаю, зачем мы туда полезли…
– Обмен территориями. Мы им возвращаем Орегон с Аляской, а они нам отдают Аравийский полуостров, который нашим никогда и не был. Политика.
– Политика… – пробубнил я.
– И как оно? Умирать.
Больно. Холодно. Страшно до одури, и каждый раз всю память дыбом подымает. Каждый раз лица родителей перед глазами, лицо Юли, посиделки с пацанами в подъезде за баночкой пива и просмотром какой-то ерунды из сети. Каждый раз сожаление и обида. А еще паршивое ощущение неотвратимости. А потом бычье смирение, как у скотины какой-то, которая дохнет и ничего с этим не делает, потому что уже не понимает, что с этим делать. Скот. Я даже стадии для себя в этой отвратительной последовательности выделили. Сначала непонимание, потом приходит страх, за ним отторжение, попытка что-то поменять. А потом приходит бессилие, и иногда смирение. В самом конце ты просто сдаешься на волю смерти. Уходишь далеко от своего тела. И каждый раз надеешься очнуться. Надеешься, что это лишь временное состояние.