Алексей Корал – Хроники Чёрного Нуменора: Тень Морремаров (страница 7)
Толпа была плотной, шумной. Красный нос орал, размахивал руками, не глядя по сторонам. Балдурин почувствовал, как что-то холодное и твёрдое сжалось у него внутри. Не отдавать же последние монеты за то, что может и не сработать? Мысль пронеслась не как план, а как отчаянное оправдание. Он не был искусным вором. Но толпа, невнимательность хозяина… Шанс?
Он сделал шаг вперед, втиснулся между двумя вонючими матросами, спорящими о цене ржавого якоря. Его рука, быстрая и незаметная, привыкшая листать хрупкие страницы, скользнула к груде угля. Горсть чёрных, шершавых кусочков – ровно столько, сколько нужно – исчезла во внутреннем кармане его плаща. Ещё одно движение – и небольшое свинцовое грузило, холодное и гладкое, последовало за углём. Сердце колотилось где-то в горле. Он замер, прислушиваясь. Красный нос орал что-то про «последнюю цену!». Никто не смотрел в его сторону.
Самое сложное – ртуть. Склянка была привязана. Балдурин наклонился, делая вид, что рассматривает связку медных колец рядом. Его пальцы дрогнули, но нашли узел. Старый, промасленный, не туго затянутый. Он ковырял его ногтем, чувствуя, как пот стекает по вискам. Раз-два… Узел поддался! Склянка с серебристой тяжестью легла ему в ладонь. Он резко сунул её в другой карман, чувствуя холод стекла даже сквозь ткань.
Теперь надо было уйти. Не привлекая внимания. Но просто уйти было подозрительно. Его взгляд упал на развале. Среди прочего хлама он заметил грязную склянку с надписью «Желчь (Гиены)» и кувшинчик с едкой надписью «Уксус Крепкий». Для Масла Ржавчины. Вещи полезные, и стоили они, наверное, копейки.
– Желчь и уксус, – рявкнул он, стараясь звучать грубее, чем обычно, и швырнул на брезент две монеты. – Хватит?
Красный нос мельком глянул на монеты, буркнул: «Бери и проваливай!» – и снова погрузился в спор с матросами.
Балдурин схватил склянку и кувшинчик и быстро растворился в толпе, не оглядываясь. Сердце бешено колотилось, во рту пересохло. В карманах – украденные уголь, свинец, ртуть и купленные желчь с уксусом. Позор? Наверное. Но и… странное чувство мелкой победы. Хотя бы не ограбили его самого.
На набережной, куда он выбрался, глотнув сравнительно свежего (по меркам Умбара) воздуха, был уже полдень. Солнце, нещадно палившее с утра, начало прятаться за рваными, серыми тучами, набегавшими с моря. Балдурин купил у уличного разносчика лепёшку с луком и сел на каменный парапет. Лепёшка была жёсткой, лук – горьким. Он жевал, глядя на море.
Вдали, за входом в гавань, на потемневшей воде уже вздымались первые белые барашки волн. Паруса кораблей, ещё недавно вяло обвисшие, теперь натягивались, ловя крепчающий ветер. Они реяли – чёрные, бурые, грязно-белые – как тревожные флаги. Погода портилась. Море просыпалось. А он сидел здесь, с карманами, полными ворованного свинца и купленной желчи, и ждал встречи с алчным соседом из-за горсти звёздной пыли.
И в этот миг что-то внутри… изменилось. Гнетущая тяжесть, вечный компас, что всегда указывал лишь на его ничтожество, на позор, на несправедливость мира, – вдруг замер и дрогнул. Балдурин оторвал взгляд от грязных камней под ногами и поднял голову.
Он увидел небо.
Не просто серую пелену туч, несущую дождь. А величество. Громадные, всеобъемлющие, мощные глыбы облаков, клубящиеся, как мысли разбуженного титана. Они плыли с запада, с Моря, раскатистые, невероятно сложные и прекрасные в своей грозной мощи. Солнце, уже скрывшееся, подсвечивало их изнутри лиловыми, свинцово-синими, стальными отсветами. Это был не конец света. Это был спектакль. Древний, как сама Арда. И он, Балдурин Морремар, сидел на скамейке и видел его. Не как жертва, которой предстоит промокнуть. А как зритель. Как часть этого.
Он провёл столько времени, выискивая крупицы былого величия в пыльных книгах, выцарапывая его когтями и зубами из враждебного настоящего. Он выстраивал планы мести, расчета, добычи. Он смотрел под ноги, на тени, на спины тех, кто его унижал. Он позволял Умбару определять размеры своего мира – величиной с его нищету и обиду.
А мир… мир был вот он. Прямо над головой. Огромный, дикий, прекрасный и безразличный к его мелким страданиям. И в этом безразличии была не жестокость, а… свобода.
Где-то вдали, над открытым морем, мелькнул слепящий бич молнии. Не гром – именно вспышка. Немая, ослепительная. И через несколько мгновений до него докатился раскат. Не оглушительный удар, а долгий, глубокий гул, будто кто-то ударил по струнам самой земли. У-у-у-ммм…
Балдурин… улыбнулся. Сначала неуверенно, будто мышцы лица забыли это движение. Потом – шире. Это была не радость счастья. Это была радость озарения. Он сидел на скамейке под набирающим силу штормом, и его душа, сжатая в комок годами унижений, вдруг расправила крылья. Он чувствовал. Чувствовал солёную влагу на губах, холодный ветер, забирающийся под плащ, живое напряжение воздуха, пронизанное силой надвигающейся бури. Он был жив. И мир вокруг был ярок.
В этом он поймал мысль. Вспышку. Яркую, как та молния.
Горлум.
Его учитель. Старый, скучный, невыносимо педантичный Горлим, чьи уроки казались бесконечной, нудной пыткой. Он приходил, усаживался на единственный стул, брал с полки… статуэтку. Неказистую, из тёмного дерева, изображавшую что-то среднее между морским коньком и змеей. Он брал её, молча подходил к глухой стене, противоположной окну, и ставил на полку рядом с маленьким, закопченным зеркальцем. И глядя в это зеркало, на отражение статуэтки, говорил своим сухим, безжизненным голосом:
Балдурин всегда думал, что это просто очередная заумная причуда старого упрямца, который тянет время и не хочет делиться настоящими секретами. «Поймёшь». Что понимать в дурацкой статуэтке и стене?
Сейчас, под рокот грома, его осенило.
Он резко вскочил со скамейки, как будто его ударило разрядом той далекой молнии. Не обращая внимания на хлынувший вдруг ливень, на взъерошенные волны в гавани, он побежал. К себе. К своей каменной щели. Сердце колотилось от предвкушения. От охоты. От того, что он, наконец, увидел.
Ворвавшись в каморку, он захлопнул дверь, отгородившись от рёва шторма. Балдурин не стал зажигать свечу. В полумраке, разрываемом вспышками молний, его взгляд метнулся к полкам. Где она? Он лихорадочно перебирал хлам, сметал книги. Он чуть не продал её месяц назад, чтобы купить еду! Руки дрожали.
И вот – его пальцы наткнулись на знакомую шершавую древесину. Он вытащил её из-под груды бумаг. Та самая. Он сжал статуэтку в руке, ощущая сухое, прохладное дерево.
Подойдя к той самой стене – глухой, ничем не примечательной, заставленной полками с банками и склянками. Он всегда думал, что Горлим смотрел в зеркало на статуэтку. А если он смотрел мимо неё? Если зеркало было нужно, чтобы увидеть то, что нельзя увидеть прямо?
Он поставил статуэтку на ту же полку, где всегда ставил учитель. Взял маленькое, запылённое зеркальце. Поднёс. Ловил угол.
Вспышка молнии озарила комнату на миг – и в зеркале он увидел не свою бледную, осунувшуюся физиономию, а стену за своей спиной. И на ней – едва заметную, тонкую вертикальную линию, идущую от пола до потолка. Щель. Мастерски замаскированную под естественную трещину в кладке.
Сердце его готово было выпрыгнуть из груди. Он бросился к стене, проводя пальцами по шершавому камню. Да, вот она! Его пальцы нашли едва заметное углубление внизу. Форма… Форма напоминала голову статуэтки. Он, затаив дыхание, вставил заостренный «нос» змее-конька в это углубление. Вошёл идеально. Провернул статуэтку. Раздался тихий, но чёткий щелчок, которого не должно было быть в старой каменной кладке.
И тогда он потянул её на себя.
Не стену. Статуэтку. Она поддалась, как рукоять невидимого механизма.
И часть стены – та самая, с едва заметной щелью – бесшумно и плавно отъехала внутрь, повернувшись на скрытых петлях, открыв чёрный провал.
Воздух из провала был другим. Не спёртым и пыльным, как в каморке. Он был сухим, холодным, с лёгким запахом металла, сухих трав и… ожидания.
Балдурин, не веря своим глазам, зажёг свечу и шагнул внутрь.
Это была не комната. Это был алхимический круг. Небольшой, узкий, но идеально организованный. В стенах были выдолблены аккуратные ниши, где стояли пузатые стеклянные банки и глиняные горшочки с восковыми крышками. На каждом – аккуратная, выведенная рукой Горлима этикетка. Не просто названия, а формулы, символы, предупреждения. В центре стоял массивный каменный стол с выемками для тиглей, держателями для колб, встроенной жаровней. Всё чистое, готовое к работе. Настоящая лаборатория. Не его жалкий уголок с разбросанными книгами, а место Силы. Место Мастера.
Учитель не скрывал от него знания. Он прятал их. Прятал до тех пор, пока ученик не будет готов увидеть. Не просто прочитать рецепт, а понять принцип. Увидеть неочевидное. Догадаться.
Балдурин медленно выдохнул. Его взгляд блуждал по сокровищам, которые были в шаге от него все эти годы. Он подошёл к столу. Его пальцы дрогнули. Затем он достал из-за пазухи свою, ещё не дописанную, «Книгу Философского Камня» – плод его отчаяния, ярости и, как теперь понимал, первого робкого поиска.