Алексей Корал – Хроники Чёрного Нуменора: Тень Морремаров (страница 4)
Балдурин смотрел на него. Не с ненавистью, как на Горлума или Кердака. Не с презрением, как на прочую толпу. Смотря на эти пышные, тёплые щёки, он ощутил нечто странное – добрую зависть. Да, именно добрую. В ней не было злобы. Было чистое, почти детское желание: Вот бы и мне такие! Мысль пронеслась яркой, нелепой искрой в темноте его расчётов и ярости. Представить себя, аскета, потомка Владык Морей, с такими вот румяными, тёплыми щеками – было абсурдно. Но в тот миг, под ледяным ливнем, глядя на этого невозмутимого великана, это казалось самым разумным, самым желанным доспехом для грядущего пути в ледяные когти Мглистых Гор. Щёки… Да, щёки были бы кстати. Настоящая крепость от холода.
С этой внезапной, почти смешной мыслью, Балдурин оттолкнулся от стены. Он шагнул в стену дождя, не обращая внимания на потоки воды, заливавшие капюшон и плечи. Он подошёл к лотку. Запах жареного сала и мяса ударил в ноздри, странно контрастируя с холодом и общей вонью площади. Великан посмотрел на него маленькими, как бусинки, глазками, утонувшими в щеках. Ни тени удивления или страха – лишь дежурное ожидание заказа.
– Пирожок. Жирный. И стакан самого крепкого, что есть, – произнёс Балдурин, голос его звучал хрипло, заглушаемый шумом ливня. Он достал две монеты – жалкие крохи его состояния – и швырнул их на мокрый прилавок.
Великан молча кивнул. Его жирные пальцы ловко завернули дымящийся пирожок в кусок грубой бумаги. Потом он налил из тёмного кувшина в глиняную кружку жидкость, от которой даже сквозь водяную пелену дождя ударил резкий, едкий запах спирта.
«Огненная Вода Гавани», дешёвое пойло для матросов, способное согреть или убить – в зависимости от дозы и крепости желудка.
Балдурин взял пирожок и кружку. Горячий жир сразу же проступил сквозь бумагу, обжигая пальцы. Он отошёл под навес соседней брошенной лавки, прислонился спиной к мокрой стене и отпил глоток «Огненной Воды». Жидкость обожгла горло, спустилась в желудок пылающим шаром. Второй глоток. Третий. Тепло, искусственное и грубое, начало растекаться по жилам. Он откусил пирожок. Жирный, тяжёлый, с кусками жёсткого мяса. Пища рабов и солдат.
Он стоял, ел и пил, не чувствуя вкуса. Его взгляд, острый и невидящий, был устремлен сквозь стену дождя, к гавани. Туда, где у гнилых причалов качались на взволнованной, грязной воде силуэты кораблей. Умбарские корабли. «Чёрные Корабли» Саурона. Жалкие пародии на линкоры его предков.
Один, с высокими, грязными бортами и рваными чёрными парусами, напоминал дохлую хищную птицу. Другой, приземистый и широкий, был похож на жука-навозника. Третий… третий казался чуть стройнее, с длинным, острым форштевнем. Но и он был покрыт ракушками, как проказой, его такелаж висел неряшливыми петлями.
Балдурин сжал кружку так, что глина затрещала. Его корабль? Какой он должен был быть? Не эта ржавая посудина, а тень былого ужаса морей! Чёрный дуб, не знающий тления. Сталь, звонкая как плач Валар. Паруса, ловящие ветер Манвэ даже в штиль. Штевень, рассекающий не только волны, но и хребты левиафанов. Экипаж… не этот сброд, пьяный от крови и грабежа, а титаны воли, чьи взгляды пронзали туман, а руки на румпеле были твёрже скалы. Как рука Ар-Мориона, вырвавшего Сердце Бездны из чрева кракена! Корабль-крепость. Корабль-легенда. Корабль, несущий на мачте гордую Морскую Звезду, пробивающий туман и страх.
Альтамир. Камень Альтамира станет его рулевым, его картой, его парусом. Сила предков, сжатая в сфере. Она вернёт кораблю Морремаров его истинный облик. И тогда… тогда Умбар с его Кердаками и Горлумами, его гнилыми причалами и жалкими «Чёрными Кораблями», увидит, что такое настоящий Владыка Морей. И содрогнётся.
Он допил «Огненную Воду» до дна. Огонь в желудке пылал, но лёд в душе не растаял. Он швырнул пустую кружку в лужу, где она разбилась о камень. Остатки пирожка полетели вслед, подхваченные потоком грязной воды. Тепло от еды и выпивки было иллюзией, мимолетной слабостью. Щёки великана… мираж благополучия в мире холода и стали. Путь лежал на Север. Во тьму. К горам. К Камню. Или к гибели. И никакие щеки, даже самые пышные, не согрели бы его там. Только ярость. Только воля. Только наследие Чёрных Владык Морей, которое он вернтё, чего бы это ни стоило ему… или этому миру.
Балдурин натянул капюшон глубже и шагнул обратно в ревущий ливень, растворяясь в серой пелене воды и грязи Умбара.
Решимость, подпитанная «Огненной Водой» и абсурдной завистью к щекам торговца пирожками, таяла с каждым шагом по мокрым, скользким камням Умбара. Сквозь завесу ливня пробивалась другая правда – усталость. Не просто усталость тела (оно, закалённое годами аскетизма и унижений, ещё держалось), а усталость души. Годы пыли архива, взрыв ярости на Вече Капитанов, пламя откровения, провал у дома Горлума, этот ледяной потоп, постоянное ожидание удара в спину… Всё это навалилось тяжёлым, влажным грузом.
Монеты. Корабль. Припасы. Желчь. Слуга. Север… Мысли, обычно острые и безжалостные, теперь вязли, как в болотной трясине. Они возникали, но тут же тонули в серой мгле изнеможения. Он должен был действовать немедленно! Каждый час в Умбаре – риск. Но ноги стали ватными, а веки налились свинцом. Мысль о тощем слуге Горлума, о необходимости снова хитрить, угрожать, возможно, убивать… вызывала глухое отвращение и тоску.
Долго ждал. Смогу подождать ещё ночь, – пронеслось в сознании с неожиданной, почти облегчающей простотой. Просто… передышка. Маленькая отсрочка перед прыжком в бездну. Даже великие капитаны Морремаров знали цену тихой гавани перед штормом. Подожду. Хотя бы до утра.
Решение не принесло радости, лишь опустошение. Ярость, гнавшая его вперед, усохла, обнажив изможденную почву под ней. Он свернул с пути к логову Горлума и направился домой.
Его «дом» – каменная щель под сводами Архива Портовых Хроник – встретила его знакомым, почти родным запахом: пыль веков, кислинка чернил, сладковатая затхлость старых клеёв и… едкий шлейф гари от сгоревшей страницы и масляной лампы. Балдурин толкнул дверь, щеколда жалобно звякнула.
Тишина. Глубокая, звенящая после рёва ливня и гомона площади. И хаос.
Книги. Свитки. Склянки. Фолианты, похожие на спящих каменных летучих мышей, валялись повсюду: на единственном столе, на табурете, на полу, даже на узкой походной койке. Склянки с реактивами, пыльные от времени, стояли вперемешку с пузырьками алхимика Горлима. Листы пергамента с чертежами торчали из-под тяжёлых переплётов, как языки забытых богов. Это был не беспорядок. Это был след его собственного неистового рывка за знанием после находки рецепта Масла Ржавчины, когда он в ярости и надежде перерыл всё. Поле сражения, где победитель забыл убраться.
Балдурин замер на пороге, капая дождевой водой на пол. Он оглядел этот бардак и просто… устал. Устал от него. Знание. Ум. Это было его оружие, его щит, его последнее прибежище. И видеть его в таком виде – попранным, беспорядочным, уязвимым – было неприятно. Оскорбительно? Может быть. Но больше – просто неуютно. Как если бы твоё единственное надёжное одеяло валялось в грязи.
Нет. Так – не годится.
Он сбросил мокрый плащ на единственный свободный гвоздь у двери. Движения были медленными, неторопливыми, как у человека, вернувшегося с тяжёлой работы. Он начал с пола. Поднял тяжёлый фолиант «Морские Пути Забытых Королей», смахнул невидимую пыль с обложки и поставил его на нижнюю полку стеллажа, туда, где ему и место. Потом – свиток с картой Западных Берегов, аккуратно свернул, перевязал шнурком, убрал в длинный ящик. Склянку с едким реактивом («Не встряхивать!») поставил подальше от края стола. Каждая книга, каждая склянка, каждый лист находил своё место. В этом простом действии был странный покой. Умиротворение. Возвращение маленького, но своего мира в порядок. Его пальцы двигались уверенно, почти ласково.
Когда последняя книга встала на полку, а последняя склянка заняла своё место, Балдурин выпрямился. Комната дышала легче. Он провёл ладонью по столешнице, сметая невидимые соринки.
Глубокий вдох. Знакомый запах пыли и знаний. Его запах. Усталость навалилась с новой силой, но теперь она была… чистой. Он опустился на табурет перед столом. На столе лежала та самая чистая книга – толстая, в тёмно-коричневой коже, с пустыми страницами. Книга-надежда, купленная когда-то для великих открытий. Она так и осталась почти пустой. Рядом – гусиное перо, чернильница с засохшими по краям чернилами.
Балдурин взял перо. Подержал его, ощущая знакомый вес. Потом макнул в чернила. Тёмная капля повисла на острие. Он поднёс перо к первой чистой странице. И… задумался. Что писать? Отчёт?
Но рука сама опустилась. Чернила легли ровными, архаичными нуменорскими буквами:
Строка выплыла сама, звучная и горькая. Он продолжил, описывая не события, а тяжесть. Гнёт, въевшийся в кости. Холодную ярость вместо крови. Обугленный герб на груди. Ту самую искру величия, что тлела под пеплом. Он писал о ярости, унижении, о решимости добраться до Камня, смыть позор славой. Слова текли неожиданно легко, обнажая рану, которую он обычно прятал под броней высокомерия.