Алексей Корал – Хроники Чёрного Нуменора: Тень Морремаров (страница 3)

Балдурин оставался недвижимой тенью, впитывая каждую деталь через щель в ставне. Горлум, этот отвратительный мешок сала и алчности, продолжал упиваться видом награбленного золота. Его жирные пальцы перебирали слитки, цепочки, бросая в тусклый свет лампы ослепительные блики – оскорбление само по себе. Балдурин уже мысленно примерял вес сундука, рассчитывал силу, чтобы унести его, или, быть может, спланировать несколько ходок с тайником…

Но затем Горлум, с тяжёлым вздохом сожаления, словно отрываясь от любовницы, захлопнул массивную крышку сундука. Скрип железа прозвучал громко даже сквозь ставню. Жадная рука впилась в увесистый замок, щёлкнул механизм. Ключ. Балдурин успел заметить массивный железный ключ, прежде чем Горлум с самодовольным жестом сунул его в глубокий карман своего бархатного камзола.

И тут слуга – тощая, подобострастная тень – приблизился к хозяину. Они начали шептаться. Слова были неразборчивы, но интонация слуги – тревожная. Палец его, костлявый и дрожащий, внезапно указал прямо в сторону окна. Прямо на щель, где скрывался взгляд Балдурина.

Горлум резко повернул свою тучную шею. Его маленькие, свиные глазки, ещё секунду назад мутные от вида вожделенного сокровища, уставились прямо в темноту за ставней. И Балдурин увидел, как мерзкое лицо исказилось: самодовольство сменилось сначала недоумением, затем – ослепляющей яростью. Рот распахнулся, обнажив гнилые зубы в немом, но яростном крике.

Страх, острый как нуменорская сталь, пронзил Балдурина. Он рванулся от стены, вглубь переулка, затягивая капюшон так низко, что от мира осталась лишь полоска грязных камней под ногами. Он грубо столкнулся плечом с другой фигурой, двигавшейся навстречу. Тот человек – вонючий рыбак или пьяный матрос – громко выругался на харадримском наречии, едва удержавшись на ногах. Балдурин не оглянулся, не извинился. Он лишь сильнее вжал голову в плечи и ускорил шаг, растворяясь в чуть менее тёмном конце переулка, который выходил на чуть более оживленную улицу.

Отойдя на два десятка шагов, в относительную безопасность у стены таверны, откуда доносились пьяные вопли, Балдурин позволил себе остановиться и обернуться. Его дыхание было ровным, но ярость внутри клокотала уже не холодом, а белым калением гнева. Ошибка! Глупая, непростительная ошибка! Позволил себя заметить!

Он увидел Горлума. Тот, багровый от бешенства, вывалился из двери своего дома в переулок. Его тучная фигура запыхалась, маленькие глазки бешено метались по тёмным углам, разглядывая тени. Он орал, его хриплый голос резал воздух:

– Шпион! Мерзкая крыса! Я видел тебя! Выходи! Я тебе кишки на твою же рожу намотаю! Кто послал?! Кердак?! Выходи!

Горлум топтался на месте, потрясая кулаками и озираясь. Он явно не видел Балдурина в толпе у таверны. Его крики привлекли внимание пары прохожих, но те лишь усмехнулись и пошли дальше. В Умбаре крики угроз – привычный фон.

Балдурин стоял неподвижно, слившись с тёмной стеной. Он не боялся Горлума. Этот жирный червь был ничто.

Он видел, как Горлум, не найдя цели, плюнул на камни, что-то пробурчал слуге, который робко жался у двери, и, бросив последний свирепый взгляд в темноту переулка, скрылся обратно в дом. Дверь захлопнулась с грохотом. Замок щёлкнул – громко, вызывающе.

Балдурин не двинулся с места ещё несколько долгих минут. Ярость медленно оседала, как тяжёлый шлак, снова превращаясь в глубокий, бездонный холод. Ошибка совершена. План сорван. Временно. Он мысленно прокрутил мгновения: ставня, щель, палец слуги… Слуга. Тощая, пресмыкающаяся тварь. Именно он заметил. Именно он указал.

Новый план начал зреть в его сознании, холодный и безжалостный. Горлум теперь начеку. Сундук заперт. Ключ при нём. Но слуга… Слуга – слабое звено. Трус. Предатель по натуре. И его можно использовать. Алхимия требовала желчи… Но в мире теней Умбара требовалась и иная жидкость – информация. Страх. Предательство.

Балдурин медленно разжал пальцы, впившиеся в ладонь так, что остались полумесяцы от ногтей. Он глубоко вдохнул вонючий воздух Умбара. Золото Горлума ещё не было потеряно. Оно просто потребовало иной тактики. Более тонкой. Более жестокой.

Ледяное пламя нового плана только начинало разгораться в груди Балдурина, когда его взгляд, скользящий по грязной мостовой в поисках тощей тени слуги Горлума, наткнулся на движение прямо напротив. Он стоял, прижавшись к липкой от испарений стене таверны «Трезубец Моргота», а через узкую, вонючую улочку зияла решетчатая пасть Тюрьмы Гавани Умбара.

Здание было низким, мрачным, сложенным из почерневших от времени и морской соли камней. И вот, двое стражников в потрёпанных кожаных доспехах, от которых несло дешёвым вином и жестокостью, втаскивали туда очередную жертву.

Бедолага был молод, но жизнь уже измяла его, как ненужный пергамент. Одежда – лохмотья. Лицо – залитое грязью и слезами отчаяния. Он вырывался с последними силами, его крики, хриплые и безумные, резали воздух:

– Нет! Не надо! Отпустите! Я заплачу! Слышите?! Любые деньги! Золото! У меня есть… есть родственники в Пеларгире! Они дадут! Любые деньги, лишь бы не туда! Любые!

Слова «любые деньги» прозвучали особенно громко, отчаянно, как предсмертный вопль. Они достигли ушей Балдурина, прорезав гул улицы. Не как просьба о помощи. Не как мольба. Как… информация. Как факт. Этот жалкий комок грязи и страха был готов отдать всё за глоток вонючего воздуха свободы Умбара.

Балдурин не шелохнулся. Стражники лишь грубо засмеялись, один из них ткнул пленнику рукоятью меча в рёбра, заставив захлебнуться криком.

– Заткнись! – прохрипел второй, плюнув ему под ноги. – Твои деньги уже в кармане капитана стражи. А тебе – крысы да цепи. Вали!

Они с грохотом втолкнули юношу за тяжёлую, окованную железом дверь. Она захлопнулась с окончательным хлопком. Крик оборвался, словно перерезанный ножом. На мгновение воцарилась почти тишина, нарушаемая лишь пьяным гомоном из таверны за спиной Балдурина и далёким криком чайки.

Он глубоко вдохнул. Запах – гниль, вино, человеческое отчаяние. Знакомый аромат Умбара. Но сейчас он ощущал его иначе.

Балдурин стоял неподвижно, слившись с тёмной стеной таверны «Трезубец Моргота». Крик захлопнувшейся тюремной двери ещё висел в воздухе, как последний стон утопленника. Любые деньги… Слова юнца, этого комка грязи и страха, отозвались в нём не состраданием, а холодным эхом возможностей. В Умбаре отчаяние было валютой, а страх – ключом к самым крепким замкам. Но сейчас требовались иные монеты. Осязаемые.

С равнодушным, каменным лицом, за которым бушевали расчёты и ярость от провала у дома Горлума, Балдурин развернулся. Он направился не в переулки теней, где могла подстерегать месть работорговца, а на Рыночную Площадь Павших Королей – Сердце Умбара.

Площадь была гигантской чашей, выдолбленной в камне и заполненной не товарами, а добычей. Стоны загнанных в клетки рабов сливались с блеянием овец и рёвом торгашей. Воздух гудел от гнусавых песен харадримских менял, перебивающих друг друга; от лязга весов, нагруженных чужим золотом; от запахов гниющих фруктов, дешёвых благовоний, призванных заглушить вонь нечистот, и жареного мяса сомнительного происхождения. Балдурин двигался сквозь эту какофонию, как призрак. Его глубокий капюшон скрывал лицо, но взгляд, острый и цепкий, скользил по рядам. Он искал. Оружие. Доспехи. Провиант. Всё, что могло стать кирпичиком в мосту, ведущем к Камню Альтамира. Сто жалких монет в мешке жгли ему бок насмешкой.

Первые редкие капли упали на его капюшон с глухим стуком. Балдурин едва заметил их. Его внимание привлекла лавка оружейника – жалкая палатка, где ржавые нуменорские клинки соседствовали с грубыми харадримскими ятаганами. Он оценивал прочность кольчуги, висевшей, как шкура дохлого зверя. Слишком дорого. Слишком заметно. Холод Мглистых Гор уже чудился ему в костях. Шерсть. Нужна была плотная шерсть. Его взгляд скользнул к торговцам тканями.

Дождь усилился. Капли зачастили, превращая пыль площади в липкую, серую жижу под ногами. Потом хлынуло. Небо над Умбаром разверзлось, обрушив на город потоки ледяной воды. Ливень ревел, заглушая рыночный гул. Торговцы с визгом бросились укрывать свой товар, покупатели и просто зеваки ринулись под навесы лавок и в зияющие пасти таверн. Сотни мокрых спин, толкающихся локтей, проклятий на десятках наречий – и над всем этим царил всепоглощающий шум воды, барабанящей по крышам и камням.

Балдурин прижался к стене под узким козырьком лавки кожевенника, от которой несло дубильными экстрактами. Он не дрожал, но чувствовал холод. Пронизывающий ветер, поднявшийся с моря, забирался под лохмотья и цеплялся за кости. Он наблюдал, как продавцы кутались в пропитанные влагой плащи, поднимали воротники, их лица искажались гримасами холода и досады. Все они съёжились, превратились в мокрых, злых птиц.

Все – кроме одного.

Напротив, под огромным, просмоленным брезентом, натянутым между двумя столбами, стоял человек у лотка с пирогами и жареным мясом. Он был огромен. Гора жира и мышц. Его щёки – пышные, румяные, обвисшие – дрожали от каждого его движения, но не от холода. Они сияли здоровьем, сытостью и каким-то невероятным, животным теплом. Он спокойно перекладывал пироги, подливал масло на шипящую сковороду, и пар, валивший от еды, окутывал его, как уютное облако. На его лице не было и тени неудовольствия. Он был как скала посреди шторма, как тёплый очаг в ледяной пустыне. Его щёки казались воплощением защищенности от стихии.