Алексей Корал – Хроники Чёрного Нуменора: Тень Морремаров (страница 18)

Балдурин залпом выпил содержимое. Эффект был почти мгновенным: сначала холодная волна ясности, смывающая пелену усталости с сознания, а следом – прилив тепла в мышцах, лёгкий трепет в кончиках пальцев, будто в них вновь зажгли искру жизни.

«Элементарно, – с долей самобичевания подумал он. – Детские смеси. Надо будет заскочить на рынок или стрясти с Барземира не только звёздную пыль, но и корень нифредила да сердцевину молнии. Запасы на исходе».

Отработанным движением он сунул за широкий кожаный пояс две склянки: одну – с едким Маслом Ржавчины, другую – с липким, как чёрная смола, зельем, которое он назвал «Поцелуй Спрута».

Удушающие составы он счёл слишком опасными и непредсказуемыми в замкнутом пространстве; его будущий лоцман, ключ к Пеларгиру, должен был выйти на свободу в сознании, а не захлёбываться в собственных лёгких.

На улице его встретил не просто дождь, а сплошная, беспросветная стена воды. Небо и море слились в единый чёрный, бурлящий котёл. Хляби небесные разверзлись с истинно нуменорским размахом. Водяные струи с силой били в потёртые камни мостовой, выбивая из них вековую грязь, и тут же несли её в чёрные, переполненные сточные канавы. Грохот ливня заглушал все остальные звуки Умбара, превращая город в гигантский, ревущий водопад. Идеальная погода для тени. Плащ Балдурина моментально промок насквозь и тяжёлой мокрой тушей прилип к спине, но это было даже кстати – он лучше маскировался, сливаясь с потёками на стенах.

У главного входа в тюрьму Гавани было пустынно – стража попряталась от непогоды внутрь, в свои душные каморки. Два факела, обычно пылающие у тяжелых дверей, были безнадёжно потушены, и лишь тусклый свет из-за решёток окон свидетельствовал, что кто-то внутри ещё бодрствовал. Балдурин, крадучись вдоль мокрых стен, словно прилипшая к камням грязь, добрался до знакомой решётки.

– Псс… Ты здесь? – его шёпот тонул в оглушительном хоре стихии.

Из темноты немедленно донёсся сдавленный, полный безумной надежды ответ:

– Да, я тут! Света не видно, но я тут! Но… ты же говорил завтра?

– Планы – это пыль на ветру. Готов? – голос Балдурина звучал жёстко, без эмоций.

– К чему? Я готов на всё! Скажи, что делать?

– Где стража? – продолжил допрашивать Балдурин.

– Не знаю… Слышал, как они ржали… как заправские истерлинги на ярмарке, наверху. Потом стихло. Может, спят? Или… – голос заключённого дрогнул, – или играют в кости.

– Надеюсь, что спят. Будь готов к моему знаку. Не спать.

– Но какой знак? Что мне делать? Как я узнаю? – начал было заключённый, но Балдурин уже отлип от стены и растворился в водяной пелене, оставив его наедине с тревогой.

Обход здания был подобен путешествию по краю света. Колючие, разбухшие от воды ветки дикого винограда и каких-то колючек хлестали его по лицу, цеплялись за плащ, словно живые щупальца, пытающиеся удержать нарушителя. Ветер свистел в узком проходе между тюрьмой и соседним сараем, завывая, как призрак утопленника. И вот она – низкая, подковообразная, вся в ржавых наплывах, железная дверь, почти полностью скрытая зарослями, наслоениями грязи и ракушечника. Она выглядела настолько древней и незначительной, что, казалось, все обитатели тюрьмы забылаи о её существовании. Балдурин, оценив направление и план здания, предположил, что она ведёт в глухую подсобку или заброшенный арсенал, расположенный как раз за комнатой для стражи.

Он вытащил из-за пояса склянку с Маслом Ржавчины. Дождь тут же принялся смывать драгоценные капли, но Балдурин, прикрыв ладонью горлышко, умудрился нанести несколько едких капель на массивные на простой, но внушительный висячий замок. Раздалось тихое, но удовлетворённое шипение – звук, знакомый и приятный уху алхимика. Металл сдался без борьбы, алхимическая ярость растворила вековую окалину.

Дверь поддалась, скрипнув так тихо, что звук мгновенно утонул в всепоглощающем рёве бури. Балдурин замер на пороге, вглядываясь в непроглядную, густую тьму подслеповатыми от дождя глазами. Из-под следующей двери, ведшей вглубь здания, сочилась узкая, дрожащая полоска тусклого света и доносился насыщенный запах жареного лука, пережжённого жира и дешёвого, кислого пива. Внезапно в лужице мутного света, падавшего из-за его спины, у его ног возникло движение. Та самая крыса. Она села на задние лапки, вытянулась в струнку, сложила передние лапки на груди, а затем закатила глаза и с театральным, беззвучным вздохом повалилась набок, изображая героическую кончину на посту.

Балдурин, ошарашенный, невольно фыркнул. Умбарские крысы явно перенимали привычки к излишнему драматизму местной аристократии. Он молча приоткрыл дверь пошире, давая путь к отступлению. Грызун, мгновенно «воскреснув», метнулся в свободу, в промокший до нитки мир, оставив его в одиночестве перед лицом опасности.

Он сделал шаг вперёд. Воздух внутри был другим – спёртым, сухим и пыльным, с примесью старого железа, прогорклого масла и выдубленной кожи. Помещение оказалось не подсобкой, а самым настоящим арсеналом, свалкой трофеев, награбленных по всему Средиземью. Тут были и кривые, как змеиные языки, харадримские ятаганы с рукоятями из слоновой кости, и толстые, тяжёлые гномьи топоры с выщербленными лезвиями и рунами, и даже несколько изящных, но потускневших эльфийских клинков – позорная выставка побед Умбара, сваленная в кучу, как ненужный хлам. Балдурин, крадучись, миновал это царство металлолома, его пальцы на мгновение задержались на рукояти эльфийского кинжала, почувствовав знакомый холодок тоски. Он двинулся дальше, в короткий, узкий коридорчик, и замер у следующей двери – более массивной, из толстых дубовых досок, окованных железом.

И тут она сама распахнулась на него, ударив тяжёлой створкой прямо в лицо. Боль, острая и неожиданная, пронзила переносицу. Его отбросило в бок, в глубокую тень между стеной и огромным пустым бочонком из-под солонины, где он и застыл, вжавшись в шершавый, влажный камень, затаив дыхание.

В проёме возникли двое стражей, залитые тёплым светом из комнаты за спиной. Первый – дородный детина с лицом, напоминающим плохо пропечённый пирог, обезображенным боевым шрамом через левый глаз. Второй – его тощий, юркий напарник с вечно бегающими, словно у затравленного пасюка, глазками. Они проследовали в арсенал, и тишину, нарушаемую лишь завыванием ветра снаружи, наконец разрезал их диалог.

– Слушай, Борг, мне надо смотаться, – заныл худой, с тоской бросая взгляд на дверь, ведущую на улицу и, видимо, к желанной даме.

Борг флегматично облокотился на стойку, уставленную алебардами с зазубренными наконечниками. Он сгрёб с полки вчерашний пирожок, обглодал его и бросил остатки в угол.

– Оставить меня одного с этим зверинцем? – он сделал паузу для драматического эффекта, и по его лицу расползлась широкая, глупая ухмылка, обнажая кривые, жёлтые зубы. – Ха – ха! Зог, куда это тебя, змеёныша, понесло на сей раз? Опять к той… как её… Мелиссе, что ли? У неё же муж капером ходит!

– Тссс! Говори тише! – Зог подскочил к нему, замахав руками, словно отбиваясь от роя пчёл. – Нет, к Флоре. В «Трезубце». И… – он понизил голос до заговорщицкого, сладострастного шёпота, – она не одна будет. Подружку привела. С Востока, говорит. Скучно им.

Борг присвистнул, и в его одном здоровом глазу загорелся неподдельный, свинячий интерес.

– Так может, я с тобой? А? Скоро смена, всё равно ничего не происходит. Здесь только вшей кормить.

– А кто тут останется? – замотал головой Зог, нервно потирая руки. – Вдруг начальство проверку устроит… Капитан Рендар любит это делать под утро.

– Да кому мы нужны? – Борг махнул рукой в сторону камер. – Их и крысы постерегут. Я вон одну видел. Серьёзно, возьми меня! Я тебе потом с лихвой отолью!

Балдурин в своём углу мысленно просил, вкладывая в это всю свою напряжённую волю: «Да идите вы уже оба, к Морготу вас в гости! Кого вы тут стережёте, кроме собственной лени и пустых бочонков?»

– Не-не-не, – заторопился Зог, чуя опасность потерять свою авантюру. – В другой раз. Я тебе всё подробно расскажу! С меня эль в «Трезубце»!

– Вечно ты так! – Борг надул свои толстые щёки, как обиженный ребёнок. – Потом только и слушать, как ты хвастался, а я тут, как дурак, на старом сыром камне сидел…

– Ладно! Держи! – Зог с отчаянным видом швырнул ему на грудь небольшой, туго набитый кошель. – Пять монет. А это… – он понизил голос до шёпота, – …бутылка старого рома. Прикроешь?

Лицо Борга просветлело. Он взвесил кошель на ладони, оценивающе щёлкнул языком. Тяжко вздохнул, изображая невероятную, неподъёмную жертву.

– Ладно, уговорил. До гроба ты мне, Зог, мил. Натешишься – иди назад, грешник. Работать-то кому-то надо. Только смотри, если что – я тебя не знаю.

– Договорились! – Зог уже порывался бежать.

– И занеси мне жареной рыбы! Жирной! Да ещё одну бутылочку, а то я тут с горя сдохну со скуки! – крикнул ему вдогонку Борг, уже развязывая свой собственный, припрятанный узелок с провиантом.

Шаги Зога быстро затихли, слившись с шумом дождя. Вслед за этим послышалось довольное чавканье и тяжёлые шаги, поднимающиеся по скрипучей приставной лестнице наверх. Скрип кровати, довольный протяжный стон, и вскоре оттуда поплыло мерное, храпящее сопение. Борг устраивался на отдых.