Алексей Корал – Хроники Чёрного Нуменора: Тень Морремаров (страница 17)

Это было отвратительно. Безумно. Но… что, если? Что, если на несколько минут обрести зрение крысы, пробежаться по тюремным коридорам, найти заднюю дверь, увидеть слабые места?

Без дальнейших раздумий, движимый холодной решимостью, которая заглушала всякое отвращение, Балдурин развернулся и быстрым шагом направился к Докам.

Воздух в Доках был густым, как бульон, сваренный из солёной воды и гниющей рыбы. Он шёл, не глядя по сторонам, его цель была чёткой и отталкивающей. Среди грубых голосов торговцев он выцепил одного – старого уродца с лицом, напоминающим сморщенный гриб, торгующего «особыми товарами для ценителей». В его лотке, среди засушенных лапок ящериц и сомнительных порошков, в плоской деревянной плошке, плавая в мутной жидкости, лежали они. Глаза. Бычьи, овечьи, рыбьи… и пара маленьких, чёрных, словно бусины, крысиных.

– Один, – хрипло произнёс Балдурин, бросив на прилавок жалкую монету.

Торговец, не моргнув, подцепил один из маленьких глаз и сунул его в крошечный мешочек из грязной ткани.

– Для удачи, господин? Или для… особого рецепта? – просипел он, скаля беззубый рот.

Балдурин не ответил, сунув мешочек за пазуху. Он уже двинулся прочь, когда взгляд упал на ржавые, пустые бочки, сваленные в куче у склада. Там, в тенях, мелькнуло движение. Быстрое, шустрое, знакомое.

Ловля живой крысы оказалось делом не столько сложным, сколько унизительным. Он не охотник, он учёный. Его оружие – ум, а не скорость рук. Он снял свой потрёпанный плащ и, затаив дыхание, устроил засаду у бочек. Минуты томительного ожидания, пока жирный, наглый грызун не высунул морду, чтобы обглодать остатки рыбы. Затем – резкий бросок. Плащ накрыл добычу. Под полотном забилось, запищало нечто маленькое и сильное. Балдурин, сжав зубы, сунул свёрток под мышку и понёс свою добычу прочь, чувствуя, как сквозь ткань бьётся чужая, дикая жизнь.

Вернувшись в свою каморку, он опустил свёрток на пол. Крыса, почувствовав свободу, вырвалась и метнулась в угол, затаилась, сверкая в темноте крошечными чёрными глазками. Балдурин смотрел на неё, и горечь наполняла его рот. Горлим… старый учитель… он водил пальцем по свиткам, рассказывая о тонкостях приручения низших тварей, о слиянии с духом зверя, о взаимовыгодном обмене. А Балдурин в те дни грезил о великих открытиях, считая эти уроки нудной болтовнёй для подмастерьев. И вот итог: он сидит в пыльной норе и смотрит на дикое, перепуганное существо, не зная, как заставить его служить своей воле. Не приручить – заставить. Силой. Страхом. Болью.

Мысль о том, чтобы провести ритуал здесь, в четырёх стенах, и пытаться мысленно гнать крысу через полгорода к тюрьме, казалась абсурдной. Слишком далеко. Зверёк мог сгореть в печке, угодить под сапог, быть съеденным бродячим котом. Его сознание, привязанное к крысиному, могло разлететься от такого напряжения.

Оставался один путь. Грязный. Опасный. Прямой.

Он нашёл прочную корзинку из-под реактивов, проткнул в крышке дырочки для воздуха. Затем накинул на крысу плащ и сунул в корзинку, захлопнув крышку. Отчаянный писк, царапанье коготков по плетёным прутьям. Он игнорировал это.

Балдурин вышел в ночь. Ветер с моря нёс с собой предчувствие дождя. Он шёл быстро, не скрываясь, его фигура с корзинкой в руке была просто ещё одной странной тенью в городе странностей. Он занял позицию в густых, колючих кустах напротив тюремной стены, в двадцати шагах от зарешеченного окна. Сердце колотилось, как барабан перед атакой.

Времени не было. Он вынул глаз из мешочка.

«Разум. Воля над плотью», – прошептал он заклинание-оправдание, которое когда-то с насмешкой записал на полях учебника Горлима. Затем, зажмурившись, словно собираясь проглотить раскалённый уголь, сунул глаз в рот.

Текстура была ужасающей. Сначала гладкая, упругая оболочка, потом – хруст. Негромкий, влажный, отвратительный хруст, который отдался в костях черепа. Вкус хлынул на язык – медный, горький, солёный. Желудок свело судорогой, горло сжалось, пытаясь вытолкнуть обратно.

И мир перевернулся.

Тошнота ударила волной, земля ушла из-под ног. Он рухнул на колени, схватившись за голову. Не боль, а оглушительный, всесокрушающий вихрь чужих ощущений. Резкий, невыносимо яркий свет, хотя вокруг была ночь. Миллионы запахов – сладковатая вонь гнили из щели в фундаменте, дух крови где-то вдалеке, терпкий аромат старого дерева, солёный пот стражника, прошедшего в пяти шагах. Всё это обрушилось на Балдурина, смешалось в голове в клокочущий, невыносимый хаос.

Он был и здесь, в своём теле, чувствуя холод земли под коленями, и там – в корзинке, в теле маленького, перепуганного существа, чьи инстинкты кричали об опасности.

Его собственная воля была жалкой шлюпкой в этом шторме. Он не управлял – он цеплялся. Из последних сил, стиснув зубы до хруста, он мысленно протолкнул в этот вихрь один-единственный образ. Решётка. Тюрьма. Там – еда. Безопасность. Иди!

Балдурин распахнул крышку корзинки.

Крыса вырвалась как серая молния. Её сознание, ведомое искажённой командой и собственным голодом, понеслось к каменной стене. И Балдурин помчался вместе с ней. Он видел мир в серых, размытых тонах, но с невероятной резкостью вблизи. Каждая трещина в камне была каньоном, каждая песчинка – булыжником. Он чувствовал шершавость плит под лапками, ветер, свистящий в ушах. Он нёсся вдоль стены, к заветной щели у фундамента – не к тому окну, где был заключённый, а ниже, в подвал.

Вход. Он был! Узкая, давно забытая расщелина, заваленная мусором, но проходимая для гибкого тела. Крыса юркнула внутрь, и Балдурин погрузился во мрак.

Внутри пахло страхом. Его крысиное зрение адаптировалось. Он видел грубые клетки, запертые тяжёлыми дверями. Слышал храп, сдавленные стоны, скрежет цепей. В одной из клеток, в углу, сидел тот самый юнец. Он обхватил колени руками, его спина дёргалась в беззвучных рыданиях. Рядом, в соседней клетке, валялась другая фигура – тощий, с перекошенным от пьяной злобы лицом, парень, тот самый, что был избит у таверны. Он что-то бормотал сквозь сон, сжимая и разжимая кулаки.

Мысленный приказ Балдурина, уже слабеющий под натиском чужих инстинктов, заставил крысу метнуться дальше, вглубь коридора. И там он увидел это.

В дальнем конце, за грудой сгнившей соломы, в полу зиял квадратный люк. Старый, забытый. Деревянная крышка была отодвинута и из чёрной дыры тянуло знакомым, леденящим душу воздухом – сыростью, камнем и… запахом Барземира. Теми же духами, что витали в его потайной комнате. Ход! Ход прямо из тюрьмы в логово торговца!

Внезапно крысиный нос дёрнулся, уловив новый, властный запах. Мясо. Протухшее, жирное, божественное. Кусок сала, валявшийся в углу. Инстинкт затмил последние крохи чужой воли. Сознание Балдурина было сметено, отброшено прочь жадным, всепоглощающим желанием зверька к пище. Он увидел лишь грязный камень пола, пронесшийся со скоростью ветра, и затем – впивание зубов в вожделенную добычу.

Сознание Балдурина с треском вернулось в его собственное тело. Он очнулся, лёжа в кустах на боку. Весь мир кружился и раскачивался. Его рвало. Он чувствовал во рту невыносимую горечь и вкус крысиной шерсти. Голова раскалывалась, будто по ней били молотом. Он едва отполз от лужицы рвотных масс, прислонился к холодным камням фундамента дома и сидел, трясясь, пытаясь прогнать остатки чужих ощущений, вдохнуть своим носом, увидеть своими глазами.

– Эй, дружище! – прохрипел над ним голос. Какой-то пьяный матрос, шатаясь, остановился рядом. – Нашёл, где прилечь! Тебе надо проспаться или похмелиться, а то словишь тут свою смерть!

Балдурин даже не повернул головы. Он просто сидел, уставившись в одну точку, его дыхание было прерывистым и хриплым. Матрос, не дождавшись ответа, плюнул и побрёл дальше.

Медленно, очень медленно, Балдурин поднялся. Ноги его подкашивались. Он чувствовал себя выпотрошенным, опустошённым, осквернённым. Но в голове, за болью и тошнотой, чётко и ясно горела добытая ценой ужаса информация. Задняя дверь. Есть. Люк в полу, ведущий к Барземиру. Есть.

Балдурин отряхнулся и, шатаясь, как и все остальные ночные призраки Умбара, поплёкся к себе. Ритуал окончен. Цена уплачена. Теперь – действовать.

Уже дома, Балдурин, прислонившись лбом к прохладному шкафу, чувствовал, как усталость тянет его к земле свинцовыми когтями. За спиной осталась ночь, полная отвратительных ритуалов, а впереди маячила ещё более мерзкая перспектива – проникновение в логово врага. Он мысленно перебирал события: тот мерзкий хруст под языком, вкус шерсти и тлена, панический ужас крысиного сознания… Его желудок снова свело судорогой. Он провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть память с кожи.

«Нет, – сурово одернул он себя. – Не время для слабости. Морремары не знают слабости».

Собрав волю в кулак, он потянулся к полке, где в аккуратной, выстроенной им самим линии стояли склянки с его инструментами выживания. Пальцы сами нашли нужные флаконы: бледно-голубой, почти прозрачный эликсир «Сердца Моря» для ясности ума, пахнущий раскатистой волной, и густой, тягучий, янтарный «Сок Солнечной Сосны» для силы в мышцах, с ароматом смолы и хвои. Он налил их в глиняную кружку с ободранным краем – ту самую, из которой пил ещё Горлим. Жидкости смешались не сразу, образовав на мгновение подобие мутного глаза, который шипящим вздохом растворился в однородную перламутровую субстанцию, издававшую обманчиво свежий, живительный аромат. Он показался кощунственным в этой удушающей атмосфере Умбара.