Алексей Корал – Хроники Чёрного Нуменора: Тень Морремаров (страница 13)
Он не стал ждать затаившись, а пополз по уже знакомому туннелю, двигаясь на ощупь, пригнув голову. Сзади, сквозь толщу дерева и камня, доносились приглушённые, но яростные крики. Его обнаружили. Теперь главное – успеть добраться до выхода, пока они не сообразили проверить подземные ходы.
Тьма поглотила Балдурина, едва люк захлопнулся за его спиной. Он чиркнул огнивом, и вспыхнувший факел отбросил на стены прыгающие тени, высветив потёки соли на камнях и узкую щель туннеля, уходящего в чёрную даль.
Первым делом он вспомнил про стража. Мысль была холодной и тяжёлой. Ошибка. Глупая, детская ошибка. Оставить его запертым – всё равно что подписать своё имя на стене над телом. Смерть от угара в запертой изнутри комнате ещё можно было списать на несчастный случай. Но если дверь заперта снаружи – это уже убийство. А убийство будило ненужное внимание, за которым неминуемо следовали бы вопросы и месть Барземира.
Беззвучно ступая по неровному полу, он вернулся к двери в оружейную. Тяжёлый засов всё ещё был на месте. Из-под щели тянулся слабый, но едкий запах – сладковатый и горький одновременно.
Он отодвинул засов и толкнул дверь. Она поддалась с тихим, скрипучим вздохом. Воздух внутри был ядовитым. Балдурин задержал дыхание и шагнул внутрь, подняв факел.
Тело лежало в неестественной позе на груде старого железа. Страж застыл в последней попытке доползти до выхода, одна рука была вытянута к двери, пальцы сведены судорогой. Лицо, обращённое к потолку, посинело, рот был распахнут в беззвучном крике, а в широко раскрытых глазах застыл ужас полного непонимания.
Балдурин смотрел на него, и в груди не было ни злорадства, ни торжества. Лишь тяжёлое, холодное чувство необходимости. Этот человек был просто помехой на его пути, которую пришлось устранить.
Он развернулся и вышел, намеренно оставив дверь распахнутой. Пусть думают, что страж, надышавшись какой-то дряни из старого арсенала, в предсмертной агонии всё же смог добраться до выхода. Нелепая случайность. В Умбаре такое случалось сплошь и рядом.
Прежде чем двинуться дальше, он на мгновение задержался. Рука сама потянулась к другой склянке за пазухой – с той самой липкой, вонючей смолой, что осталась от неудачного опыта. На всякий случай. Он вылил её остатки на пол прямо перед дверью, создавая широкое, липкое пятно в тени. Если погоня всё же сунется сюда, это, возможно, ненадолго задержит её.
Булдурин шёл быстрыми, уверенными шагами. Он не бежал сломя голову – бегство было уделом загнанной крысы. Он отступал, как отступает хищник, выполнивший свою работу и таящийся в высокой траве. Факел выхватывал из мрака знакомые повороты. Его ум, уже отстранившийся от только что увиденного, был ясен.
Вот и конец туннеля. Крутая лестница, ведущая к люку. Балдурин прислушался. Сверху доносился приглушённый гул ночного города – отдалённые крики, лай собак, скрип колёс. Ничего тревожного.
Он упёрся плечом в тяжёлую деревянную крышку и приподнял её на палец. В щель хлынул холодный воздух ночи, пахнущий дымом, морем и… свободой. Он замер, вглядываясь в узкую полоску мира над головой.
Ночь была глубока. Бледный серп луны прятался за рваными облаками, бросая на площадь неуверенные, скользящие тени. Факелы у таверн дрожали, их свет был алым и неровным. Где-то в отдалении похаживал патруль городской стражи – он узнал их по мерному стуку подбитых гвоздями сапог. Но они были далеко и не смотрели в его сторону.
Мгновение – и Балдурин принял решение. Резким движением он откинул крышку люка, выбрался наверх и так же быстро, почти беззвучно, опустил её на место. Присев на корточки и слившись с тенью валуна, его глаза быстро осмотрели площадь. Никто не обратил на него внимания. Появление ещё одной тени из-под земли было для ночного Умбара делом обыденным.
Булдурин потушил факел, воткнув тлеющий конец в грязь, и, не разгибаясь, быстрыми перебежками двинулся к знакомым узким улочкам, что вели к его башне-убежищу. С каждым шагом тяжёлый камень на душе понемногу становился легче.
Но покой был обманчив. Умбар никогда не спал. И пока он крался по тёмным переулкам, в богатом доме старик с лицом, искажённым яростью и страхом, уже клялся найти невидимого вора. А где-то в своих покоях, среди грубого золота и воспоминаний о прошлом унижении, пил за свою месть Кердак Кровавый Парус. Их гнев был тёмной тучей, что уже сгущалась над головой последнего из Морремаров.
Тёмные переулки Умбара наконец отпустили его. Дверь в Архив Портовых Хроник скрипнула знакомым, почти родным звуком, и Балдурин втолкнул себя внутрь, привалившись спиной к грубым доскам, чтобы перевести дух. Тяжёлый засов щёлкнул, и тут же на него обрушилась та особенная, гробовая тишина, что царила здесь всегда, – густая, неподвижная, нарушаемая лишь шёпотом пыли на древних фолиантах.
Он был дома.
Воздух, пропитанный запахом старой бумаги, сухой кожи переплётов, воска и сладковатой затхлости веков, показался ему на этот раз успокаивающим. Это был его запах. Запах безопасности. Он сделал несколько глубоких вдохов, чувствуя, как дрожь в коленях, которую он не позволял себе чувствовать на улице, наконец утихает. Острый комок тревоги в горле растаял, сменившись глухой, приятной усталостью.
Скинув плащ, он бросил его на привычный гвоздь у двери и, потерев холодные, одеревеневшие пальцы, двинулся к своему углу. Рука сама потянулась к глиняному кувшину с водой – он залпом выпил несколько глотков, смывая со рта привкус улицы. Потом отломил кусок чёрствого хлеба и горсть вяленых фруктов. Ел он стоя, молча, глядя в одну точку, не ощущая вкуса, но чувствуя, как простая еда возвращает телу ощущение реальности и покоя. Это был не ужин, а ритуал. Ритуал возвращения.
Затем он подошёл к заколоченному окну. Длинными, привычными движениями он откинул тяжёлые внутренние ставни. Стекло было разбито, проём теперь защищали только они. И сегодня он решил открыть их.
Балдурин распахнул створки. В комнату ворвалась ночь – прохладная, солёная, живая. Воздух с моря смешался с запахом древних книг, создавая странный, но приятный коктейль. Балдурин отодвинул стул, уставленный книгами, сел напротив проёма и замер.
Луна, будто подчиняясь его внезапной потребности в чистоте и свете, вышла из-за рваных облаков. Её свет, холодный и ясный, залил комнату, выхватывая из мрака корешки фолиантов, очертания склянок, его собственные бледные, худые руки на коленях. Он сидел неподвижно, вглядываясь в этот далёкий, безразличный и прекрасный серп. Никто не мог его сейчас увидеть – он был тенью в тени, наблюдателем, а не мишенью. Впервые за долгие часы его плечи окончательно расслабились. Не нужно было никого обманывать, ни от кого прятаться. Можно было просто сидеть и дышать, чувствуя, как лунный свет омывает его, стирая с кожи невидимую грязь Умбара.
Он просидел так, может, пять минут, а может, полчаса – время в этой комнате текло иначе. Но покой – это не конец пути для такого, как он. Это лишь передышка.
С обретённой ясностью в голове и холодной решимостью в сердце он поднялся. Лунный свет теперь был его союзником, освещая путь. Он не стал зажигать свечу – этого света было достаточно.
Балдурин подошёл к стеллажу, отыскал знакомую шершавую древесину статуэтки-ключа. Лёгкое движение, тихий щелчок – и часть стены бесшумно отъехала, открывая проход в лабораторию Горлима.
Он переступил порог, и дверь закрылась за ним. Лунный свет сюда не проникал. Здесь царил иной свет – отблеск его амбиций и воли. На каменном столе аккуратно лежали его записи, «Книга Философского Камня», и крошечный пузырёк с драгоценной звёздной пылью, добытой такой высокой ценой.
Теперь можно было начинать.
Лунный свет остался за дверью, в мире пыли и забытых хроник. Здесь, в лаборатории Горлима, царил иной свет – призрачное сияние бледных грибов, растущих в щелях камня, и ровное, уверенное пламя горелки, которую Балдурин распалил щелчком огнива.
На каменном столе перед ним лежали его сокровища: пузырёк с мерцающей звёздной пылью, «Книга Философского Камня» с её смелыми, недоказанными гипотезами, и аккуратно разложенные ингредиенты, принесённые из Умбара и найденные здесь же.
Он развернул потрёпанный лист с рецептами, присланный его тайными «единомышленниками» – теми немногими безумцами или учёными, кто, как и он, рылся в древних текстах в поисках истины. Десять комбинаций. Десять ключей, которые могли отпереть дверь к чему-то великому или к немедленной гибели.
Алхимик начал с первой формулы: Ртуть Забытых Компасов, Пепел Сожжённых Клятв, Кровь Древнего Змея, Ржавчина Предательского Клинка.
Он отмерил каплю тяжёлой, подвижной ртути в керамический тигель. Добавил щепотку сине-чёрного пепла, от которого пахло холодом и пустотой. Капнул густой, маслянистой крови змея. И в завершение – крупицу рыжей ржавчины. Помешал длинной стеклянной палочкой.
Состав не взорвался. Он даже не зашипел. Он… застыл. Жидкости и порошки свернулись в единую, тускло-серую массу, похожую на кусок грязного свинца. Ни вспышки, ни дыма, ни изменения температуры. Полный провал. Балдурин хмыкнул и записал в книгу:
Следующий: Слёзы Эльфийки, Сердцевина Молнии, Шёпот Забытых Имён, Осколок Зеркала Души.