В этот самый момент с инженерами Google DeepMind и связался Владимир Крамник, твердо уверенный, что в ближайшем будущем шахматы погибнут от «ничейной смерти». По мысли Крамника, для спасения игры вовсе не обязательно изобретать новые фигуры (как предлагал Капабланка) или изменять начальную расстановку (как предлагал Фишер) – достаточно более скромных поправок. Например, a) отказаться от рокировки, или b) объявить пат не ничьей, но поражением запатованной стороны, или c) разрешить пешкам ходить назад (еще один вариант: d) ходить в сторону). Всего Крамник придумал девять способов изменения шахматных правил: «Идея в том, чтобы исследовать динамичные варианты с новой теорией дебютов, с новыми позициями в начале, середине и конце игры, попытавшись при этом сохранить симметрию и эстетическую привлекательность обычных шахмат». До 2017 года все это показалось бы досужим фантазированием, однако теперь, благодаря AlphaZero, у Крамника имелась возможность проверки своих идей. Дизайн эксперимента выглядел простым: нейросеть обучали новым шахматным правилам, после чего она точно так же играла сама с собой (10 тысяч партий); процент ничьих при игре по измененным правилам сравнивался с процентом при игре по правилам классическим.
Каковы же оказались результаты?
Оу, давненько Кирилл не читал ничего столь захватывающего! Вариант с отказом от рокировки действительно снижал количество ничейных исходов – короли застревали в центре, и игра становилась более острой. Не так эффективен был вариант правил с патом, приравненным к победе, а в варианте с пешками, ходящими назад, число ничьих, наоборот, возрастало (обороняться становилось проще, так как выдвинутые вперед и сделавшиеся слабыми пешки всегда могли вернуться). Наилучшим же средством борьбы с «ничейной смертью» оказалась концепция «торпеды» – разрешение пешкам ходить на два поля вперед не только первым своим ходом, но в любой момент игры. Такое ускорение пешки означало, что ей гораздо легче достичь края доски: превращение в ферзя удавалось в каждой третьей партии, сыгранной AlphaZero. Сильно изменял шахматы вариант, в котором пешкам можно было ходить в сторону; в результате, как отмечал Крамник, пешечная структура, весьма устойчивая в классических шахматах, делалась чрезвычайно подвижной и переменчивой, а привычная со времен Вильгельма Стейница стратегия атаки долговременных пешечных слабостей утрачивала смысл – зато появлялись новые тактические ресурсы. Но более всего Кирилла поразила еще одна идея – игра с возможностью взятия собственных фигур. Странно! Дико! Но и логично: важная для шахмат концепция жертвы доводилась здесь до предела (теперь я имею право жертвовать не только сопернику, но и самому себе) и позволяла достигать множества различных целей: съев королем собственного коня, можно было избежать спертого мата, съев ладьей собственную пешку – прорвать блокаду, съев пешкой собственного слона – выиграть ничейный эндшпиль. «Это улучшенный вариант обычных шахмат для тех, кто ценит красоту», – радовался Крамник, но Кириллу позиция виделась куда более трагической: мир определенно деградирует и сходит с ума, ключевые различия стираются, базовые правила нарушаются, белые фигуры атакуют… белых, черные атакуют… черных. Аутоимунная болезнь древней великой игры! В ужасе перед зловещим призраком «ничейной смерти» шахматы принимаются пожирать самое себя.
Впрочем…
Откуда все же такая уверенность в существовании «ничейной смерти»?
Ведь именно борьба с этой угрозой – raison d’être[52] проекта Крамника по разработке измененных шахмат. Но если никакой угрозы нет? Александр Сергеевич вроде бы говорил, что в статье приводятся строгие доказательства, найденные Крамником. И где они? Одна риторика, банальные жалобы, что ничьих стало больше, что шахматы уже слишком хорошо изучены, что игра по обычным правилам скоро умрет. А вдруг не умрет? (Чепуха какая-то, бонклауд! Такое впечатление, что все шахматисты начала XXI века были охвачены моральной паникой по поводу «ничейной смерти». Они действительно верили в нее – и действовали, исходя из этой веры (подобно тому, как средневековые христиане верили во Второе пришествие – и покрывались стигматами); но при чем здесь мы? Да ни при чем!). Э-э-э, Броткин, старый хитрец, смог все-таки запугать, запутать, запудрить мозги, так что Кирилл даже поехал в Москву (пошел в ЦДШ, полез с Капитолиной Изосифовной в спецхран)! Разве можно быть таким доверчивым? (Нет, поездка-то в итоге получилась прекрасной: эти бульвары, эти скверы… и Шуша; но тем не менее.) Учили же в школе, что общее число партий, возможных в шахматах, – десять в сто двадцатой степени, больше, чем атомов в мироздании; уж скорее в самом деле наступит «тепловая смерть Вселенной», чем «ничейная смерть» шахмат. А ты всполошился, разволновался! Каисса, рассказать Яну с Толяном – засмеют, пожалуй. А Майя дураком назовет – и правильно сделает.
Но да ладно.
(Кирилл вдруг почувствовал, как отлегло от сердца.)
Мы потеряли массу темпов, мы убедились, что нас пугают фантомами, и теперь мы возвращаемся – к настоящей науке, к диссертации, к анализам Итальянской партии.
А Броткину надо будет как-нибудь позвонить
(но чуть позже,
потом,
……
когда свободное время найдется).
Время (для звонка Александру Сергеевичу) нашлось нескоро – по возвращении в Петербург Кирилл с головой ушел в какие-то необязательные, но приятные хлопоты, в легчайшие заботы, в мимолетные разговоры (в теплые вечера июня). Он встречался в центре с Майей, и один день они гуляли вдоль Большой Невы, и другой день вдоль Мойки, а как-то раз поехали в гости в район Семенцов, где черные мосты над Обводным каналом и отдаленный грохот железнодорожных составов, идущих на Царское Cело (ныне город Ботвинник). Майина подруга Вера, жившая в Семенцах, решила устроить спиритический сеанс – вызвать дух Михаила Таля («Помните, как Виктор Корчной вызвал дух Гезы Мароци и сыграл с ним партию в шахматы? Применил Французскую защиту»). Кроме Кирилла, Майи и Веры пришли еще три девушки; все вместе уселись за круглым столом, начертили на скатерти буквы и числа, зажгли восковые свечи, поставили в центре блюдечко. (На вопрос «Здесь ли ты?» дух ответил «da», на вопрос «Какой лучший первый ход за белых?» ответил «1.Kf3», а на вопрос «Как черным защищаться от 1.e4?» ответил «1…c6». «Кажется, мы не Таля вызвали, а Анатолия Карпова», – пробормотал Кирилл, и девушки засмеялись и тоже стали шутить; так сеанс и кончился.) А потом Кирилл с Майей отправились домой, шли пешком мимо каких-то одинаковых улиц – Раузерская, Макагоновская, Вересовская, Полугаевская, Суэтинская, Бронштейновская, – и весело болтали, и целовались на каждом углу, и Майя рассказала о старинном мнемоническом правиле, фразе «Разве Можно Верить Пустым Словам Балерины?», помогающей запомнить порядок, в котором следуют эти улицы.
Эх, Семенцы!
Кроме того, вечером пятницы Кириллу позвонил Иван Галиевич Абзалов и попросил в следующий понедельник прийти на заседание исторического факультета: «Уляшов хотел, чтобы вы непременно были. Чтобы начинали постепенно вникать в тонкости организации учебного процесса». Изумленный Кирилл принялся расспрашивать, зачем ему «тонкости организации учебного процесса», ведь он рядовой аспирант, и дело его – диссертация, и Абзалов сначала увиливал, и отделывался общими фразами, но потом, словно бы устав отпираться, сразил Кирилла новостью: «Д. А. У. планирует позвать вас работать на нашу кафедру, на должность ассистента преподавателя. И я поддерживаю его идею. Вы человек вдумчивый, трудолюбивый; вы станете отличным сотрудником». Кирилл пытался осознать услышанное, а Иван Галиевич продолжал: «У вас будет полставки, работа начинается в сентябре. Конечно, для подготовки диссертации останется меньше свободного времени, но опыт преподавания тоже очень полезен, плюс все-таки деньги, зарплата. Что скажете?»
(Каисса, Абзалов еще спрашивал: «Что скажете?»
Кто же отказывается от таких предложений? Сам Уляшов зовет Кирилла – и уже не просто в аспиранты, но в настоящие коллеги, в сотрудники кафедры, в преподаватели. Вот это позиция, вот это комбинация, вот это партия (не сойти бы с ума от счастья)!)
Кирилл рассыпался в благодарностях, в словах признательности, в уверениях, что он будет самым ответственным ассистентом преподавателя на земле, и довольный Абзалов попрощался с ним, договорившись увидеться в понедельник, и сказал напоследок: «Знаете, Д. А. У. очень ценит, что вы прислушались к его мнению и решили делать диссертацию не о Берлинской стене, но о Giuoco Pianissimo. Вы ее быстро напишете и защитите».
В мареве летних удовольствий, юных надежд и радостных новостей немудрено было бы и вовсе забыть о мрачной фигуре Броткина, скрывающегося на краю города, играющего в запрещенные шахматы-960 и пророчащего скорый приход «ничейной смерти».
Но Кирилл не забыл. После той истории со спасением из-под ливня сумки-тележки он видел в Александре Сергеевиче вовсе не зловещего отвергнутого гения, лелеющего мстительные планы, но обычного человека, и научился быть снисходительным к этому человеку, и даже привязался к нему, и, пожалуй, подружился с ним. Одно время они созванивались почти каждый день, теперь случился перерыв (из-за поездки Кирилла в Москву), но… уже пора. Пора бы позвонить снова. Пора увидеться. И пора (мечтательно думал Кирилл) еще раз помочь несчастному Александру Сергеевичу – объяснить, что его idée fixe о гибели традиционных шахмат безосновательна, что это чистая паранойя, умственная, психическая болезнь, а ведь признание болезни есть первый шаг к выздоровлению, и, может быть, Броткин сумеет (при участии Кирилла) постепенно побороть навязчивые страхи, и когда-нибудь снова полюбит нормальную шахматную игру, и навсегда бросит гадкие фишеровские извращения. Сколь благородная цель!
