Алексей Конаков – Табия тридцать два (страница 32)

(Почему-то именно новость об амфонимии Брянцева выбила Кирилла из колеи.

Ладно,

можно было смириться, что Брянцев отлично переводит с латыни и владеет анализом (показывал же он тогда варианты из анти-Грюнфельда); куда труднее было переварить сведения о том, что Брянцев еще и «прекрасный историк», и, видимо, любимый ученик Ивана Галиевича Абзалова, и вообще не светский хлыщ, а… почти гений. Впрочем, и это терпимо, но – два имени? Борис и Андрей? Зачем? (Казалось, что в самом факте наличия у одного человека двух разных имен кроется какая-то изощренная злая насмешка, какой-то очередной брянцевский розыгрыш – направленный лично против Кирилла.))

– Александр Сергеевич, – жалобно сказал Кирилл, – у меня такое чувство, что я не попадаю в квадрат. Все вокруг всех знают, все знают, только я ничего не знаю…

– Ну что вы, мой дорогой, – с горячностью бросился утешать Кирилла Броткин. – Если вы не знаете всех извращений этого мира, это еще не значит, что вы не знаете ничего. Наоборот, вам известно самое главное. В соседней комнате ребята играют в шахматы-960, но они это делают ради «новых впечатлений» и желания «вкусить запретный плод» – даже не догадываясь, в чем заключалась идея Фишера. Идея, которая всех нас спасет.

– Вы опять про борьбу с «ничейной смертью»?

– Разумеется, Кирилл, разумеется. Через тридцать или через пятьдесят лет, но когда-нибудь «ничейная смерть» наступит и классическим шахматам потребуется альтернатива. А готовить людей к альтернативе нужно уже сегодня. Пусть играют, пусть привыкают к тому, что шахматы-960 – это нормально. Я не рассказываю своим юным друзьям всей правды, зачем пугать раньше времени? Только вам, Кирилл, рассказал. Вы – особенный.

– Что значит – особенный?

– Не знаю, трудно сформулировать. Но я же верно понял из нашего телефонного разговора, что вы сумели-таки прочитать ту статью Крамника? Это потрясающе! Должен признаться, я немного слукавил, направляя вас в ЦДШ. То есть я был на 99 процентов уверен, что вам эту статью не выдадут. А вам выдали! Что-то в вас есть необычное, дорогой Кирилл – «отрок, поцелованный Каиссой!». Надеюсь, вы великодушно извините меня за эту хитрость. Зато теперь – ясна вам вся картина? очевидна позиция? Теперь-то вы уже не сомневаетесь в реальности «ничейной смерти» и в необходимости предотвратить ее?

– Эм-м, Александр Сергеевич, на самом деле я не нашел в той статье… – попытался возразить Кирилл, но возбужденный Броткин не услышал его возражений.

– Два человека! Всего два человека в России осознают нависшую над шахматами угрозу. Это вы и я. Что же мы будем делать теперь? Против нас – Д. А. У. и все его ученики; против нас – мощная система сокрытия и замалчивания истины; против нас – предрассудки населения (боящегося поменять местами слона и коня); против нас – сами законы развития шахмат. И все-таки вдвоем легче. Знаете, Кирилл, когда – много лет назад – я впервые ознакомился со статьями Владимира Крамника, когда увидел практически неоспоримые доказательства, когда понял, что опасность чрезвычайно близка, то ощутил себя страшно одиноким. Мне некому было поверить свою тайну. В молчаливом оцепенении исследовал я замкнутую логическую петлю (разыскивая выход, которого, конечно, не было): шахматы тем интереснее, чем больше вы знаете игру, но именно этот рост знания и убивает в итоге шахматы. Надеясь хоть как-нибудь замедлить шахматный прогресс, я даже устроился на кафедру анализа закрытых начал – специально предлагал некорректные варианты в защите Грюнфельда, неверно оценивал позиции, протаскивал ошибочную аналитику в отчеты и монографии. Увы, довольно скоро стало ясно, что такие усилия – капля в море и ничего не меняют. При этом идеи реформирования шахмат, высказанные Крамником, не казались мне убедительными: все эти «торпеды», пешки, которые ходят назад и в сторону, – чепуха (заслуга Владимира Борисовича единственно в том, что он строго обосновал неизбежность «ничейной смерти»). Что же делать? И однажды Каисса смилостивилась; я вдруг осознал, что шахматы-960 – порочное пристрастие к которым лишило меня и семьи, и карьеры, и уважения общества – придуманы Робертом Фишером не ради досужего развлечения, но ради победы над «ничейной смертью»! С тех пор все и навсегда изменилось. Я сделался апостолом девятьсотшестидесятничества; в этом моя цель и мой путь. И вы тоже, Кирилл, вы тоже станете таким апостолом, потому что, узнав правду единожды, уже нельзя…

– Погодите, Александр Сергеевич, да погодите же! – почти в отчаянии закричал Кирилл на экзальтированного Броткина. – Ведь Крамник ничего не обосновал. Ну, боялся он «ничейной смерти», сочинял об этом статьи, бил тревогу, но почему мы должны ему верить? Люди 2020-х вообще любили паниковать по любому поводу: то из-за синих китов, то из-за белых медведей. А ведь достаточно взглянуть на вещи трезво, спокойно посчитать варианты – и наваждение сразу рассеется. Клод Шеннон еще в 1950 году доказал, что минимальное число неповторяющихся шахматных партий – единица со ста двадцатью нулями; столько не сыграть и за миллионы лет. Высохнут океаны, рассыплются в прах горы, перестанет вращаться Земля, потухнет Солнце, а шахматы так и не будут исчерпаны до конца. И значит, нет никакой «ничейной смерти», но только вечная радость игры.

– Кирилл, вы не понимаете, – страстно возразил Броткин. – Вовсе не обязательно играть все возможные партии, чтобы прийти к «ничейной смерти». Вот глядите…

Он потянулся к подоконнику и достал оттуда странную игрушку – маленький пластмассовый кубик, как бы составленный из других кубиков и раскрашенный в шесть разных цветов. Внутри, по всей видимости, имелась какая-то шарнирная конструкция: Броткин быстро поворачивал стороны кубика относительно друг друга так, что маленькие кубики постоянно меняли положение, образуя пестрые причудливые узоры.

– Знаете, что это? – спросил Александр Сергеевич.

– Нет.

– Кубик Рубика. Очень популярная когда-то головоломка. Задача состоит в том, чтобы, вращая грани, «собрать» кубик в исходное состояние, когда каждая сторона окрашена в один цвет. Изобрел эту игрушку в 1975 году венгерский скульптор Эрнё Рубик – для наглядного объяснения некоторых понятий математической теории групп.

– Остроумное изобретение. Но при чем тут «ничейная…»

– А вот при чем, – Броткин нахмурил брови. – Число возможных «состояний», то есть позиций с перемешанными цветами, превышает для классического кубика Рубика сорок три квинтиллиона. Это очень много, однако для успешного решения задачи вам не нужно изучать все сорок три квинтиллиона возможных позиций. Достаточно знать некий алгоритм сборки. Знаменитый математик Джон Конвей назвал этот алгоритм «алгоритмом Бога». Поиски такого алгоритма начались почти сразу же после изобретения головоломки. Его нашли; и что же вы думаете, Кирилл, длинен ли тот алгоритм? Двадцать ходов! Всего двадцать ходов! Математически строго доказано в далеком 2010 году Томасом Рокики, Гербертом Коцембой, Морли Дэвидсоном и Джоном Детриджем. Из любой стартовой позиции кубик Рубика может быть «собран» за двадцать ходов! Вы представляете? Огромная, потрясающая вселенная вариантов, сорок три квинтиллиона возможных состояний – и жалкие двадцать ходов, безотказно приводящие эту вселенную в равновесие, в покой, в симметрию… в смерть. Улавливаете аналогию?

Кирилл неохотно кивнул, а Броткин продолжал:

– Есть одна старинная история, которую якобы рассказывал Александр Алехин. Он прибыл на какой-то шахматный турнир, остановился в гостинице, и вечером к нему в номер постучался незнакомый старичок. Старичок этот уверял, что нашел способ, как выиграть белыми любую партию за двенадцать ходов. Чтобы поскорее отделаться от сумасшедшего, Алехин согласился сыграть, взял черные фигуры – и получил мат на двенадцатом ходу. Он сыграл еще раз, и еще раз, и еще раз – и всякий раз получал от старичка мат на двенадцатом ходу. Тогда он позвал Капабланку, жившего в соседнем номере. Капабланка сел играть против старичка – и тоже на двенадцатом ходу получил мат. «Чем же все кончилось?» – спрашивали Алехина. – «Чем, чем, – отвечал Алехин. – Убили мы того старичка». Этот анекдот – о поисках «алгоритма Бога» в шахматах, хотя самого понятия «алгоритм Бога» тогда еще не существовало. Но существовал вопрос: можно ли «решить» шахматы? (Рихард Рети сказал однажды: «На шахматы следует смотреть как на грандиозный этюд». А ведь у всякого этюда есть решение, не правда ли?) О, Кирилл, на эту тему спорили много и долго, самые лучшие умы пытались доказать или опровергнуть идею о том, что существует некий идеальный порядок ходов, позволяющий гарантированно выигрывать любую партию (как мы можем сегодня гарантированно «собрать» кубик Рубика). Знаменитый Всеволод Раузер был уверен, что преимущества белых, заключающегося в том, что они ходят первыми, должно быть вполне достаточно для победы (и путь к победе начинается ходом 1.e4!). Михаил Ботвинник, наоборот, полагал, что никаких гарантий не существует: «Шахматы – это нестрогая задача», и общее решение отсутствует. Ботвинника поддерживал Сергей Макарычев, говоривший о необходимости «более точно оценить начальную позицию»: «Общеизвестно, что шансы белых в ней лучше, но господствует убеждение, что для выигрыша этого преимущества недостаточно. Стало быть, речь может идти не о решении научной задачи „белые начинают и выигрывают“, а лишь об искусстве поставить перед черными наиболее трудные практические проблемы». С Ботвинником и Макарычевым последовательно спорил Евгений Свешников, считавший, что задача как раз «научная» и «строгая», и тоже (как Раузер) уверенный, что дорога к ответу начинается с 1.e4. Все они ошибались, Кирилл, все зевнули главное. «Алгоритм Бога» для шахмат действительно существует – но итогом его выполнения является вовсе не победа белых, а непременная ничья. Вот что такое «ничейная смерть» – не исчерпание, но решение шахмат.