Алексей Конаков – Табия тридцать два (страница 31)

Взяв телефон, Кирилл набрал номер. Он думал, что для личной встречи придется опять ехать на Васильевский остров, на Камскую улицу, и очень удивился, когда Броткин (чрезвычайно радушный и приветливый: «Ах, дорогой Кирилл, я так скучал по нашим разговорам!») предложил ему подойти на Пять углов. Это было удобно, и это было неожиданно; и время было назначено довольно странное (довольно позднее) – 22:00.

Кирилл пришел в 21:30.

Стоя на Пяти углах, он гадал, откуда именно покажется неуклюжая шарообразная фигура Броткина (с Загородного проспекта? с Разъезжей улицы?), но все случилось иначе. Неожиданно и бесшумно, словно призрак, вышедший из стены, рядом с Кириллом возник вдруг худощавый молодой человек с длинным плоским лицом. Молодой человек представился «Василием», «провожатым от Александра Сергеевича». – Пойдемте со мной, Кирилл! – Пойдемте! А далеко идти? – Нет, тут совсем рядом, на улице Рубинштейна.

Они шагали по Рубинштейна, и Василий с интересом поглядывал на Кирилла, и наконец, словно не удержавшись, спросил (заговорщицки понизив голос):

– Вы, наверное, в первый раз?

– Что в первый раз? – не понял Кирилл.

– Идете играть в шахматы-960 в первый раз?

– Как? – Кирилл даже остановился. – Я не играю в шахматы-960 и не собираюсь!

– Оу, извините… А я решил, раз вы к Броткину… мы все к нему ходим…

Собеседник был явно смущен.

– Я к Броткину совсем по другому вопросу, – гневно отрезал Кирилл.

Дальше шли молча.

«Каисса, – думал рассерженный Кирилл, – этот Василий принял меня за извращенца, такого же, как он сам. Может быть, даже решил, что мы с ним вместе будем делать это? За одной доской? (Хм, говорят, такие люди получают особенное удовольствие именно от игры с тем, кто до сих пор практиковал только классические, натуральные шахматы.) Нет уж, ребята, увольте; расставляйте фигуры как хотите, суйте короля на клетку g1, ферзя на клетку a1, но меня в вашу команду не записывайте, тут мы с вами не сойдемся. (Как объяснял Свидлер: „У вас конь ходит буквой «Г», а у меня – буквой «L»“.) Но неужели там целый клуб, тайное общество любителей шахмат-960? С Александром Сергеевичем во главе?» Потом Кирилл принялся размышлять о жестокой иронии судьбы – извращенцы собирались на улице Рубинштейна, а ведь именно Рубинштейн считался олицетворением классических шахмат. Бедный Акиба Кивелевич! Ему не повезло при жизни: великий игрок, он остался в тени современников, как практик уступал Капабланке, а как теоретик – Нимцовичу. Ему не везло и после смерти: в массе своей люди плохо знали его творчество, Кирилл и сам лишь недавно научился ценить глубокую стратегическую красоту рубинштейновских партий, обходящихся без дерзких атак и красочных жертв, вообще без любых внешних эффектов. (Что же касается школьников и студентов, то для них Акиба Рубинштейн был, кажется, только героем анекдота, из-за рассеянности пообедавшим в ресторане два раза подряд.) И теперь выясняется, что – в придачу ко всему – как раз на улице имени несчастного Рубинштейна организовался притон девятьсотшестидестяников, этих развратников, попирающих шахматные правила. (Но, кстати, почему именно здесь? Неужели и вправду – из какой-то издевки, циничного куража? На первый взгляд это казалось безрассудством: ведь центр города, все как на ладони, тысячи глаз и ушей вокруг, любое неосторожное слово – и тебя раскроют, разоблачат. Есть столько окраин, столько необитаемых закоулков, зачем же лететь мотыльком на огонь? Но, немного подумав, Кирилл пришел к выводу, что все устроено очень грамотно. В дальних углах не спрячешься; Броткин же проницательно рассудил, что труднее всего обнаружить вещь, расположенную на самом видном месте. (Да! На пустынной Камской улице регулярные визиты молодежи по одному и тому же адресу были бы замечены гораздо быстрее, чем на многолюдной и многошумной Рубинштейна, где никто ни на кого вообще не обращает внимания.))

Возле дома номер 12 Василий свернул в подворотню, сунулся в дверь налево; по грязной лестнице они с Кириллом поднялись на пятый этаж и зашли в темную квартиру.

– Можно не разуваться, – сказал Василий, поворачивая ключ.

– Это ваше жилье? – нескромно поинтересовался Кирилл.

– Нет, Александра Сергеевича.

(Любопытно! Где же на самом деле живет Александр Сергеевич – на Камской или на Рубинштейна? Может быть, на Камской у него склад книг, а здесь постоянный адрес? Или он ведет хозяйство на два дома? Или вообще переезжает каждый месяц с места на место, запутывает следы, так как по-прежнему боится Уляшова? Но ведь столько лет минуло.) При этом в квартире явно был кто-то еще – из ближайшей комнаты доносились негромкие голоса. Заглянув туда, Кирилл увидел компанию девушек и юношей, всего человек девять или десять, увлеченно игравших в шахматы. Щелкали часы, глухо падали пешки; на каких-то досках борьба была в самом разгаре, на каких-то уже шла к завершению, а на одной партнеры как раз готовились начать новую партию, расставляли фигуры – и Кирилл вдруг с омерзением осознал, что расстановка делается в случайном порядке. Шахматы-960! «Так вот как это выглядит в реальности, – подумал Кирилл, пытаясь подавить приступ брезгливости, – так вот как это бывает по-настоящему».

Против его воли, зрелище извращения чем-то заворожило Кирилла, и он застыл на пороге, и неизвестно, сколько бы так простоял, если бы не длиннолицый провожатый:

– Вам не сюда, вам вот в ту дверь надо, в самом конце коридора.

Кирилл машинально кивнул, оторвал взгляд от играющих и пошел по коридору («Привет, ребята! Катаем?» – раздался сзади азартный голос Василия). За указанной дверью обнаружилась комната, сплошь заваленная книгами, журналами, газетными вырезками и т. д. В кресле возле окна сидел Александр Сергеевич Броткин и, как и в первую встречу с Кириллом, листал, что-то мурлыча под нос, «Искусство анализа» Марка Дворецкого.

– Кирилл, дорогой Кирилл, как я рад, что вы пришли.

– Здравствуйте, Александр Сергеевич.

– Заходите, заходите скорей. Вот здесь у меня стул, присаживайтесь.

Броткин засуетился, уронил на пол книгу Дворецкого, стал зачем-то двигать кресло. Он был весел, и оживлен, и благодушен, и, несомненно, счастлив видеть Кирилла (и в этом счастливом состоянии еще больше напоминал довольного домашнего кота).

– Так вы не на Камской живете, Александр Сергеевич?

– Живу на Камской, Кирилл, но там неудобно. А здесь и вам ближе добираться, и мне спокойнее. Квартирка от маменьки досталась, и у меня тут уж пять лет как организован небольшой кружок единомышленников, тайное, так сказать, общество, ха-ха. Ребята сюда приходят, играют в удовольствие; знают, что Александр Сергеевич не выдаст.

– Ага, извращают шахматы, – с неудовольствием буркнул Кирилл.

– Та-та-та, уж сразу «извращают», – совсем не рассердился Броткин. – Какое же это извращение, если вы только исходную расстановку поменяли, да к тому же с благородной целью – спасти игру от «ничейной смерти»? Это не извращение, это исследование. По-вашему, физики, когда расщепляют молекулы или сталкивают друг с другом элементарные частицы, – тоже перверсиями занимаются? А если хотите знать про настоящие извращения, то поговорите с Борей Брянцевым – уж он вам расскажет во всех подробностях.

– С кем?! С Борей Брянцевым?!

– Боря Брянцев знаток извращений. Вы, дорогой Кирилл, увидели краем глаза игру в шахматы Фишера и уже фраппированы до последней горизонтали, а ведь это детские шалости, если быть в курсе других, хм, изобретений. Например, «марсельские шахматы», в которых каждая сторона должна делать не один, но два хода подряд. Или «итальянские прогрессивные шахматы», когда белые делают ход, потом черные делают два, потом белые три, потом черные четыре и так далее. Или «франкфуртские шахматы», где происходит превращение берущей фигуры: вы взяли конем ладью – и ваш конь становится ладьей; вы взяли ферзем слона – и ваш ферзь становится слоном; вы взяли королем пешку – и ваш король становится пешкой. Каково? О, Брянцев бы вам поведал и про «гексагональные шахматы Глинского» (играемые на шестиугольной доске), и про «медвежьи шахматы Сосновского» (на расширенной доске 10×10), и про «цилиндрические шахматы» (где доска считается разверткой цилиндра, так что вертикаль a оказывается смежной с вертикалью h). А еще существуют «атомные шахматы» (при любом взятии происходит «атомный взрыв» и снимаются все фигуры в квадрате 3×3 клетки), существует «шахматный кригшпиль» (в котором из-за «тумана войны» вы не видите фигур соперника), существует «крейзихаус» (съеденная у партнера фигура меняет цвет и попадает к вам в резерв – потом ее можно поставить на любое поле доски). И что бы вы сказали про «шахматы лорда Дансани», где обычный комплект черных фигур борется с тридцатью двумя белыми пешками?

Кирилл совершенно ошеломлен обрушившимся на него потоком информации, но, пожалуй, куда больше его ошеломила знакомая фамилия, упомянутая Броткиным.

– Александр Сергеевич, что за Брянцев?

– Говорю же, Боря Брянцев.

– Боря??

Броткин на мгновение задумался.

– М-м, это я его по привычке Борей зову. Как же он сейчас? Андрей, кажется. Да, Андрей Брянцев. Очень талантливый молодой человек, тоже сюда приходил регулярно, но шахматы-960 ему быстро наскучили. (Что немудрено после марсельских и атомных.) Ах, жаль, жаль. Он прекрасный историк (Абзалов, говорят, души в нем не чаял) и аналитик; а видели бы вы его переводы с латинского языка. Блестящие! Увы, в какой-то момент в Боре стала расти настоящая ненависть к шахматам; он принялся рассуждать в том духе, что шахматы служат целям порабощения россиян и т. д. Представляете, какая глупость? Я во многом оппонент Уляшова, но у меня нет никаких сомнений в том, что изобретенная Д. А. У. «новейшая шахматная культура» – настоящее спасение для России. А Брянцев так радикализировался, что даже имя сменил – Борисом-то его в честь Спасского назвали.