Алексей Конаков – Табия тридцать два (страница 29)
Разве можно было спорить с Капитолиной Изосифовной?
– Значит, в метро? – вздохнув, согласился Кирилл.
– Какое метро, Кирилл, уже 22:10. Или вы где-то наслушались баек о том, что столичный метрополитен работает до одиннадцати вечера? В стране нет столько электроэнергии.
– Как же мы поедем?
– Зачем ехать? Пойдем пешком.
– Ох, Капитолина Изосифовна! И сколько идти до вашего дома?
– За час с небольшим доберемся.
– За час с небольшим?!
– Что вы так переживаете, Кирилл? У вас сил много, да и я не развалюсь. А если и начну разваливаться – так вы меня спасете, подхватите на руки, – Капитолина Изосифовна лукаво улыбнулась. – Пойдемте, пойдемте. Потихонечку доковыляем. Я верю в нас! В конце концов, как учил Нимцович, для позиционной игры требуется оптимизм.
Несколько мыслей, несколько тем, несколько образов занимали воображение Кирилла, когда он с драгоценной копией статьи в рюкзаке (прочитать пока не успел), садился на следующий день в вагон поезда, отбывающего из Москвы в Петербург.
Что за несколько мыслей (несколько тем, несколько образов)?
Может быть, мысль о Крамнике?
Тема «ничейной смерти»?
Образ
……
Нет, нет, все неточно (все другое).
Во-первых, Шуша.
(Оу, думать о Шуше было страшнее и слаще всего. Утром (выспавшись после всех московских приключений, после подземелий Центрального дома шахмат и вечернего похода через город) Кирилл выбрался из комнаты, любезно предоставленной ему для ночлега, и пошел искать хозяйку квартиры. Он собирался поблагодарить Капитолину Изосифовну за гостеприимство, поболтать с ней немного и отправляться на вокзал – и тут в приоткрытую соседнюю дверь случайно увидел Шушу. Сонная, в тонкой ночной рубашке сидела она на кровати, свесив голые ноги… белые голые ноги… гелые нолые боги… Ох! Кирилл сразу же отвернулся, чуть не врезавшись при этом в низкое трюмо, поспешил скорее прочь, замотал головой, отгоняя образ… и вдруг почувствовал острый приступ желания. (Как странно. До этого он никогда не воспринимал Шушу в качестве именно девушки, молодой женщины. А почему, собственно, не воспринимал? Ведь Шуша красива. (Очень красива.) И приветлива. И великодушна. И, если уж говорить начистоту, с Шушей Кириллу в последнее время было куда комфортнее и веселее, чем с Майей.)
Ничего себе новости!
Живешь как заведено, смотришь на мир невидящими глазами, только командуешь «Шуша, мне бы вот эту книгу», «Шуша, надо бы поискать в каталоге», а потом что-то щелкает, замыкает – и скромная работница библиотеки оборачивается… любовью?))
Во-вторых, Москва.
(Покидая Староданиловский, Кирилл (вдохновленный пылким перипатетическим энтузиазмом Капитолины Изосифовны) решил, что не станет садиться на метро, но
В-третьих – собственно Капитолина Изосифовна, великолепная московская
(А что, если все московские старушки такие?
Вежливость и обходительность, радушие и такт, естественность и простота; и опыт (огромный, поразительный, невероятный опыт русской жизни); и тут же веселость.
И ясный, несмотря на годы, ум.
Они сидели втроем за завтраком: Шуша ела крыжовенное варенье, Кирилл допивал вторую чашку чая, а Капитолина Изосифовна, сняв фартук (в котором только что готовила оладьи), скручивала папироску и вслух рассуждала о вопросах стилистики:
– Мы в студенчестве шутили: «Как правильно пишется: „Сепир“ или „Уорф“?», но вообще-то необязательно быть лингвистом, чтобы увидеть, сколь значительные изменения произошли с русским языком после Переучреждения. Шуша моя знает, а вы, Кирилл, знаете ли, что до Кризиса российская культура была насквозь литературоцентричной?
– Конечно знаю, Капитолина Изосифовна! Мне сам Д. А. У. рассказывал.
– Ага! Ваш Д. А. У. и придумал для спасения страны заменить литературу шахматами – гениальный ход. Но следует понимать, что вследствие этого хода изменилась не только школьная программа, не только названия некоторых улиц, не только содержимое библиотек и книжных магазинов – сама наша речь стала другой. Легче всего это прослеживается в идиоматике. Сейчас, встретившись с какой-нибудь нелепостью, я скажу «бонклауд», а в начале XXI века выражались витиевато: «бред сивой кобылы». Если вам что-то непонятно, вы пожалуетесь «не попадаю в квадрат», но еще ваш дедушка сказал бы «не врубаюсь» или «не догоняю». О чем-то несложном наши предки говорили «одной левой» (вместо нынешнего «в два хода»), о чем-то медленном – «как черепаха» (вместо «как шатрандж»), о ком-нибудь застывшем вдруг на месте – «как вкопанный» (вместо «как запатованный»). Современной фразе «будто под связкой» соответствовала фраза «будто в воду опущенный», фразе «не видеть за фигурами позиции» – фраза «не видеть за деревьями леса», а фразе «сравнил ферзя с отсталой пешкой» – фраза «сравнил жо…», впрочем, хм, ладно, – Капитолина Изосифовна откашлялась. – А еще между эпохами случаются рифмы и довольно смешные переклички. Какая сейчас в России самая популярная водка?
– Водка? Так «Капабланка».
– Точно. А раньше была – «Белая головка».
– Потрясающе! – восхитился Кирилл.
– Но все это – только самый верхний, самый очевидный слой изменений, вызванных учреждением новой культуры. Я подозреваю, что дело обстоит гораздо серьезнее. Помимо речи, шахматы трансформировали и наши способы мыслить, и наши способы чувствовать. Люди, воспитываемые не на Достоевском, но на Ботвиннике, гораздо более рациональны, конструктивны, спокойны и трудолюбивы. Все это прекрасно, хотя россиянам прошлого, жившим накануне Кризиса, мы, вероятно, показались бы кем-то вроде механических кукол, или картонных манекенов, или персонажей плохо написанного романа. «Безжизненные и бесчувственные», – сказали бы про нас. Недавно в одном из старых словарей я отыскала жутковатую (откровенно эссенциалистскую) пословицу, популярную в России сто лет назад: «Что русскому хорошо, то немцу смерть». Подозреваю, прадеды сравнили бы нас именно с теми «немцами» – за нашу рациональность и методичность. (Но какова ирония истории! Сегодня в отечественной культуре действительно чувствуется выраженный немецкий акцент; мы говорим «гроссмейстер», «миттельшпиль», «цейтнот», «цугцванг».) Одураченные Пушкиным и Львом Толстым, наши предки пытались применять к миру понятия «истины» и «правды», а потому склонны были к экзальтации, к истерике и к депрессии; в этом смысле они действительно могли бы показаться кому-то более «живыми» и «искренними», более, скажем так, «настоящими» и «человечными». Но мы-то теперь понимаем, что нет никакой абстрактной последней истины, есть только целесообразность; знаем, что истерика непродуктивна, что экзальтация мешает думать, что главное в жизни – точный расчет вариантов и верная оценка позиции. (А какая могла быть оценка позиции у гражданина, изучавшего в школе одни поэтические апологии «порывов», «безумств» и «страстей»? Вот эта любовь к «порывам» и довела старую Россию до Кризиса.)
Так говорила Капитолина Изосифовна, и Кириллу представлялось, что она в свои годы мыслит куда проницательнее и точнее, чем Абзалов, и Зименко, и Броткин
(и, может быть, даже чем Уляшов?).)
Раздумывая о Шуше, о Москве и о словах Капитолины Изосифовны, Кирилл ехал в поезде, и, только когда миновали Тверь, вспомнил, ради чего затевалось путешествие.
Не пора ли заняться статьей Крамника?!
За окном было скучно,
в купе пусто,
времени впереди много,
и Кирилл погрузился в чтение.
Текст под названием «Перепродумать шахматы» являлся, согласно уведомлению самого автора, кратким русскоязычным пересказом двух более ранних работ, выпущенных на английском, – небольшой статьи 2019 года
«Что еще за
Разобраться оказалось не слишком легко, отдельные технические (математические) детали остались непроясненными, но в общих чертах позицию Кирилл вроде бы понял.
Одна Каисса ведала, что такое «нейросеть»; судя по контексту, какой-то