Алексей Конаков – Евгений Харитонов. Поэтика подполья (страница 13)
Вероятно, именно в контексте пережитого уголовного преследования следует воспринимать женитьбу Харитонова на Ксении Слепухиной, «третьестепенной балерине», приехавшей в Москву откуда-то из провинции. Несмотря на довольно теплые отношения, в итоге сложившиеся между супругами, в основе заключенного брака, скорее всего, лежал чистый расчет[201]: Слепухиной нужна московская прописка[202], Харитонову – более-менее убедительное прикрытие от возможных обвинений по 121-й статье.
Усилия Харитонова не прошли даром – в 1964 году его жизнь выглядит апофеозом советской нормативности. Перед нами – один из сотен тысяч юных провинциалов, получивших высшее образование (диплом защищен Харитоновым в апреле 1964-го[203]) и сумевших остаться в Москве; сын уважаемых родителей из крупного сибирского города, недавно женившийся, скромно живущий на краю столицы, служащий в малоизвестном театре, периодически снимающийся во второразрядных кинокартинах, а по вечерам старательно сочиняющий стихи в манере Юнны Мориц и Юрия Ряшенцева (538).
Впрочем, Театр-студию киноактера нельзя назвать совершенно скучным учреждением; с Харитоновым здесь работают и Игорь Ясулович, и Руслан Ахметов, и Валентин Грачев с Викторией Радунской (ставшие к тому моменту мужем и женой), а также – Людмила Марченко, Алла Будницкая и Клара Румянова – актрисы, в разное время навлекшие на себя гнев Пырьева и потому отлученные от съемок в кино. Здесь по-прежнему исполняют пантомимы Румнева, здесь же играет знаменитый Эраст Гарин. Кроме того, Театр-студия является важной площадкой дубляжа иностранных фильмов и местом, где подбирают актеров многие кинорежиссеры. Харитонов попадает на съемки редко (сам себя он иронично аттестует как «артиста на фотопробы»[204], дальше которых дело обычно не заходит), и все же в 1964 году на экранах появляются две кинокартины с его участием – «Большая руда» Василия Ордынского и «Сокровища республики» Ивана Правова; эпизоды с Харитоновым очень коротки и во втором случае его имя даже не указано в титрах. Несмотря на столь скромные успехи, нельзя исключать, что в будущем Харитонов вполне мог бы повторить судьбу своего ближайшего друга, Игоря Ясуловича – проработавшего в Театре-студии киноактера тридцать лет и сумевшего постепенно стать одним из самых любимых и узнаваемых актеров второго плана в советском кино.
Но обстоятельства сложились иначе.
Летом 1964 года к Харитонову обращается товарищ по расформированному Эктемиму Александр Орлов[205]. Орлов уже полгода работает во ВГИКе ассистентом Румнева – и теперь зовет на кафедру пантомимы Харитонова. Отношение самого Румнева к Харитонову скорее враждебно; так, в написанных по горячим следам после гибели Эктемима мемуарах Румнев (отнюдь не забывший про «художественный совет») именует Харитонова не иначе как «подпевалой» и «сателлитом» Валерия Носика[206]. Однако на руку Харитонову играют два обстоятельства – во-первых, в 1963 году он публично извинился перед Румневым, признав свою неправоту[207]; во-вторых, Румнев уже практически не участвует в организации учебного процесса, появляясь в институте лишь изредка, на экзаменах и отчетных выступлениях (собственно, это основная причина, по которой Орлов, вынужденный заниматься со студентами в одиночку, ищет себе помощника)[208]. Харитонов соглашается – и с осени 1964 года начинает совмещать работу в Театре-студии киноактера с преподаванием «пластической культуры» во ВГИКе.
Второй приход Харитонова во ВГИК означает и освоение нового ремесла (в отличие от Орлова, успевшего поставить в Эктемиме «Маленькую драму» и «Рисунки Бидструпа», Харитонов до сих пор никогда не придумывал пантомим), и существенное расширение круга общения. По-прежнему очень приветливый и остроумный, Харитонов стремительно обрастает знакомствами. В январе 1965 года начинается его многолетняя дружба с Марианной Новогрудской, дочерью известного журналиста Герцеля Новогрудского, окончившей знаменитую МСХШ, работавшей в художественных мастерских МХАТа, а в 1964-м поступившей во ВГИК, чтобы изучать режиссуру мультипликационных фильмов под руководством Ивана Иванова-Вано[209]. Почти всем студентам мастерской Иванова-Вано нравятся занятия пантомимой, однако Новогрудскую Харитонов подкупает литературой – постоянной декламацией стихов Анны Ахматовой и Марины Цветаевой[210]. В свою очередь, у Новогрудской теплые отношения с Паолой Волковой[211], преподающей во ВГИКе историю искусств и пытающейся объединять интересных людей; к кругу Волковой, этому «культурному Олимпу» ВГИКа, близки Андрей Тарковский, Полина Лобачевская, Мария Розанова и многие другие[212]. Кроме того, в конце 1965 года, после триумфа «Обыкновенного фашизма» во ВГИК возвращается Михаил Ромм[213] – в его мастерской среди прочих заканчивают обучение Никита Михалков и Сергей Соловьев. Бурлящая вгиковская атмосфера очевидно импонирует Харитонову; и хотя в 1965 году он (через Театр-студию киноактера) снимается еще в трех кинофильмах (проходном «Пакете» Владимира Назарова, странном «Арбузном рейсе» Леонида Марягина и действительно популярном «Время, вперед!» Михаила Швейцера), именно работа институтского преподавателя кажется Харитонову все более и более предпочтительной. Способствует этому и смерть Александра Румнева 12 октября 1965 года, после которой Харитонов и Орлов наконец становятся полноправными хозяевами на кафедре пантомимы.
Модная артистическая жизнь, захватившая Харитонова (его хвалит Михаил Швейцер, поддерживает Михаил Ромм, ценит Борис Бабочкин, привечает Паола Волкова), не означает, однако, изоляции от мира в цитадели «высокой культуры». Главный кинематографический вуз страны слишком тесно связан с большой политикой – в это время ощутимо меняющейся. После удаления Хрущева на Пленуме ЦК КПСС 14 октября 1964 года руководство партии берет курс на своего рода «просвещенный консерватизм» и принимается осторожно выстраивать (вместо невозможного отныне культа великой личности) культ великого прошлого: «Историю страны в XX веке теперь полагалось праздновать как череду блестящих побед, а не переосмысливать как трагический источник скорби и коллективной памяти о человеческом страдании»[214]. Начинается так называемая эпоха юбилеев (1965–1970); фильм «Время, вперед!» с участием Харитонова, приуроченный к пятидесятилетию Великой Октябрьской революции (1967), – характерная примета новой «юбилейной» идеологии. Самой важной датой, впрочем, становится двадцатилетие Победы в Великой Отечественной войне – именно с 9 мая 1965 года этот праздник станут отмечать ежегодно и все более пышно, и именно в контексте этого юбилея Брежнев публично и доброжелательно упомянет имя Сталина (как творца Победы)[215]. В феврале 1966 года Михаил Ромм подпишет громкое «письмо двадцати пяти» против косвенной реабилитации Сталина; тогда же завершится печально известный процесс Андрея Синявского и Юлия Даниэля, которые получат семь и пять лет лишения свободы соответственно – за псевдонимную публикацию своих произведений на Западе. Знакомая Харитонова и жена Синявского Мария Розанова, работавшая в изокабинете ВГИКа, будет тихо уволена из института[216]. Под шум юбилейных торжеств в ЦК КПСС идет темная аппаратная борьба – сперва между Брежневым и Александром Шелепиным, потом (после ослабления Шелепина в 1967 году) – между консервативными и либеральными сподвижниками самого Брежнева. Консерваторы вроде Николая Подгорного и Сергея Трапезникова имеют больший вес, и все же новую эпоху нельзя назвать по-настоящему мрачной. Брежневская ресталинизация, поначалу так напугавшая интеллигенцию, в итоге оказалась чистой риторикой – удобным способом размежеваться с импульсивностью хрущевизма и обратить внимание общества на экономическую стабильность, бережное отношение к кадрам, заботу о материальных нуждах людей, ценности частной жизни. Восьмая пятилетка 1966–1970 годов (в рамках которой запущена и многообещающая косыгинская реформа) станет одной из самых успешных за всю историю СССР; реагируя на рост благосостояния граждан страны, государство пытается производить все больше товаров народного потребления («товары группы Б»); рождается советский консюмеризм. Кто-то вообще говорит о «второй либерализации» советской жизни[217].
И словно бы подтверждая тот факт, что Советский Союз при раннем Брежневе остается сравнительно либеральной и открытой миру страной, Харитонов в 1966 году принимается за работу над переводами западноевропейских поэтов – Ингеборг Бахман и Рольфа Гауфса. Работе этой предшествовало еще одно знаменательное знакомство – с поэтессой Еленой Гулыгой на съемках фильма Марианны Рошаль «День Икара»[218]. Поначалу Харитонова восхищает лишь то, что двадцатилетняя Елена опубликовала подборку стихотворений в «Юности»[219]; но позже он узнает, что Гулыги (подобно Радунским и Новогрудским) – рафинированная московская семья; отец Елены, Арсений Гулыга – известный советский философ, а мать, Александра Гулыга – успешная переводчица с немецкого (под псевдонимом «Исаева»). В 1960-е Харитонов довольно часто заходит к Гулыгам в гости[220]; он нежно дружит с Еленой (их дружба продлится до самой смерти Харитонова) и охотно ведет беседы с ее матерью – «о поэзии, о творчестве, о Томасе Манне»[221]. В 1966 году Александра Гулыга занята редактированием новой книги для издательства «Молодая гвардия» – сборника стихов молодых поэтов ФРГ, Австрии и Швейцарии; она-то и предлагает Харитонову перевести несколько стихотворений с подстрочника[222]. Харитонов вполне достойно справился с задачей – практика поэтического перевода кажется ему как минимум любопытной: «Это я попробовал однажды из интереса и была мысль, не начать ли на это жить» (497). Впрочем, занятия переводами знаменуют и некий тупик в литературном развитии Харитонова: за пять лет он хорошо овладел техникой версификации и может придать стихам любую необходимую форму – но при этом не знает, о