Алексей Конаков – Евгений Харитонов. Поэтика подполья (страница 12)

Но пятикурсник Харитонов теперь занят совсем другими проблемами.

В марте он проваливает во ВГИКе экзамен по диалектическому и историческому материализму[167]. В некотором смысле виновником этого провала является… Владимир Высоцкий, ставший к тому времени гражданским мужем Людмилы Абрамовой. (У Высоцкого довольно теплые отношения с лучшими друзьями жены; «привет всем родным и Ясуловичу с Харитоновым», – пишет он Абрамовой в феврале 1962 года[168]; «ведь и Володя восхищался Жениными стихами», – вспоминает сама Абрамова[169].) Дело в том, что вся мастерская Ромма списывала истмат и диамат именно у Абрамовой; но в ноябре 1962 года Абрамова рожает Высоцкому сына – Аркадия и уходит в академический отпуск. Без помощи подруги у Харитонова на экзамене практически нет шансов[170] – его отчисляют из ВГИКа (с правом переэкзаменовки и восстановления на учебе в течение двух лет[171]) и, по всей видимости, лишают комнаты в общежитии. С весны 1963-го Харитонов живет в съемной квартире на улице Руставели (недалеко от общежития Литературного института)[172]; при этом, несмотря на неудачу с экзаменами, и ему самому, и его родителям абсолютно ясно, что свою дальнейшую судьбу Евгений связывает только с Москвой. Решить жилищный вопрос позволяет вступление в кооператив (для приобретения квартиры за собственный счет) – Харитонов имеет такую возможность, потому что официально трудоустроен в Эктемиме. Конечно, харитоновской зарплаты (актеры Эктемима получают 90 рублей в месяц[173]) явно недостаточно для покупки квартиры, но отец и мать (благосостояние которых продолжает расти – защитившая в 1963 году докторскую диссертацию Ксения Кузьминична ездит на собственную дачу на собственном автомобиле[174]) помогают сыну с деньгами («Они мне дом, они мне деньги, ⁄ разбаловали, дарагии», – напишет в начале 1970-х Харитонов [54]). Момент для приобретения квартиры благоприятный – в стране как раз набрало обороты массовое жилищное строительство, инициированное указом Хрущева 1957 года[175]. Кооперативный дом Харитонова, типичная для тех лет панельная пятиэтажка (хрущевка), находится на западной окраине города, в районе Кунцево, всего три года назад включенном в состав Москвы. Название района очень веселит любимую «бабусю» Харитонова – «ведь „кунка“ в Сибири – неприличное слово»[176].

Пока квартира строится, а диалектический материализм ждет пересдачи, Эктемим отправляется в очередные летние гастроли. Первая крупная остановка – Рига; все как будто бы идет хорошо, выступления удачны, публика довольна, дело двигается – и тут Румнев неожиданно объявляет труппе о своем уходе из театра. Уговоры бесполезны, заявление написано заранее (накануне отъезда из Москвы); до конца гастролей Эктемимом будет руководить Злобин[177]. В ретроспективе действия Румнева выглядят как продуманная месть – вероятно, он понимал, что без него Эктемим существовать не сможет (характерно его ядовитое замечание в мемуарах: «Театрам, основанным на сперме, долгая жизнь не суждена»[178]). Рад сложившейся ситуации и Пырьев, уже полгода мечтающий избавиться от надоевшего театра. Малоприятный и очень показательный для советских 1960-х (с их половинчатым реформизмом) момент – несмотря на повсеместный культ молодости, все важные решения в СССР по-прежнему принимаются стариками; и пока состоящий из вчерашних студентов Эктемим собирает цветы и аплодисменты на спектаклях в Крыму, Одессе, Киеве, Запорожье и Львове, его судьбу решают в Москве шестидесятидвухлетний Пырьев и шестидесятичетырехлетний Румнев[179].

Решение предсказуемо: вернувшиеся в сентябре актеры узнают, что Эктемим расформирован, а их ждет перевод стажерами все в тот же Театр-студию киноактера – довольно странную институцию, воплощающую память о культурной политике высокого сталинизма. Расцвет этого места, пришедшийся на конец 1940-х и начало 1950-х, был напрямую связан с «малокартиньем», поразившим советский кинематограф после зловещего постановления ЦК КПСС «О кинофильме „Большая жизнь“» 1946 года – режиссеры попросту боялись снимать, и незанятые актеры кино, дабы не терять профессиональных навыков, шли играть в Театр-студию. Здесь-то и обнаруживает себя труппа упраздненного Эктемима, уже успевшая привыкнуть к привольной жизни модного гастролирующего театра. Кажется, сильнее всего произошедшие события бьют по Радунской – только что игравшая главные роли, теперь она вообще не имеет права выступать на сцене (в Театре-студии киноактера для этого требуется кинообразование)[180]. Какое-то время актеры еще ведут отчаянные переговоры с Румневым (надеясь сохранить Эктемим), а параллельно – с режиссером Борисом Львовым-Анохиным (думая о переводе в Театр имени Станиславского); но ни то ни другое не приносит результатов[181]. Можно только гадать, как сложилась бы судьба Харитонова, попади он в 1963 году к Львову-Анохину – человеку, блестяще умевшему раскрывать актерские дарования (Вадим Гаевский: «В руках Львова-Анохина актеры просто расцветали. Старухи оживали, таланты проявлялись, пьяницы переставали пить. Ставил он много, и каждый его спектакль – актерская сенсация»[182]). Увы, вместо этого Харитонова ждет довольно скучная работа в Театре-студии киноактера, заключающаяся, среди прочего, и в рутинном прохождении фото- и кинопроб у тех или иных режиссеров.

В декабре 1963-го Харитонов пересдает, наконец, экзамен и начинает подготовку к диплому. Руководить дипломной работой должен был Михаил Ромм, но его уже нет в институте; после громкого выступления во Всероссийском театральном обществе на тему антисемитизма в СССР в ноябре 1962 года – и последовавшего в феврале 1963-го доноса Всеволода Кочетова и Николая Грибачева – Ромм вынужден написать заявление об увольнении по собственному желанию[183].

Примерно к Новому году построена и кооперативная квартира Харитонова в Кунцеве (улица Ярцевская, дом 24, корпус 2), куда он с удовольствием переезжает – пятый этаж, две комнаты, раздельный санузел, балкон[184]; за окном – поросшие пижмой и полынью пустыри; метро неподалеку («Молодежная») появится только через несколько лет[185]. Харитонов определенно счастлив – заботливо украшает свое новое жилище мелкими безделушками (Петрушка из тряпок, павлинье перо, кристалл в виде розы[186]), достает пианино, кресло, ковер на стену[187], высаживает на подоконнике анютины глазки[188] и с большой охотой принимает гостей (в частности, у Харитонова периодически ночуют Абрамова и Высоцкий – однажды принесенное Высоцким одеяло еще долго будет служить хозяину квартиры[189]). Радушие и гостеприимство Харитонова, всегда жившего очень бедно («Он был хлебосольным и щедрым, но нечем было делиться» [2:162]), стали притчей во языцех – так же как его легкий, веселый нрав, удивительное обаяние и умение располагать к себе людей. Впрочем, у этой веселости имелись и свои издержки – в начале 1960-х куражащийся Харитонов склонен к определенной беспардонности и даже буйству: так, в октябре 1961 года Харитонов задержан подмосковной милицией за то, что на ж/д платформе Яуза «сорвал с доски объявлений – объявление и бросил ее [sic!] в лицо кассирше, на замечания граждан не реагировал, а продолжал вести себя вызывающе»[190]; в июле 1962 года, во время гастролей Эктемима, на Харитонова и его спутницу Светлану Данильченко составляет протокол уже киевская милиция – в связи со скандалом, учиненным в метро[191]; летом 1963-го Зосим Злобин (в одном из писем к Румневу) с искренним удивлением замечает: «Не узнать нынче Харитонова, что за воспитанный молодой человек»[192] (то есть, по мнению Злобина, вообще «воспитанность» не свойственна Харитонову).

Позднее, в 1970-е, Харитонов станет позиционировать себя прямо противоположным образом – как человека чрезвычайно сдержанного («я привык жить скромно, я боюсь фамильярности потому что страшно боюсь ответить на возможную грубость, я правду людям не говорю но всегда ее думаю и ограждаюсь благородством» [261]), а комбинация веселости и нервозности почти перестанет приводить к эксцессам (за редкими и тем сильнее поражающими знакомых Харитонова исключениями: «Харитонов толкнулся к окошечку. Рядом огромный, два Харитонова, мужик: „Ты куда?!“ И за плечо его. Женька поворачивается: „Убью, на хуй!“»[193]; «субтильный, артистичный Харитонов, бросив нашу компанию, внезапно подошел к стоявшей в толпе ожидающих юной женщине и, не говоря ни слова, стал ее всю разглядывать, смотреть в глаза. <…> И так – минут 20 до прихода автобуса. Толпа все видела…»[194]). Однако до 1970-х еще далеко, а вот в 1963 году подчеркнутая развязность и юношеская беззаботность сослужат Харитонову самую дурную службу.

Согласно имеющимся обрывочным сведениям, как раз в это время на Харитонова заводят уголовное дело по статье «мужеложство»[195]. «Впервые язык внешнего пламени коснулся его в ранней юности – „уголовное уложение видит в нашем цветочном существовании нарушение Закона“ – но об этом он даже бумаге не рассказывал», – отмечает Николай Климонтович[196]. Утверждение не вполне верное; так, в 1978 году, вновь столкнувшись с милицией, Харитонов запальчиво пишет: «Как вы смеете тварь напоминать мне про петровку. Петровка была 15 лет назад и вы не знаете дела» (228); возможно, что и в стихотворении «Баллада-дилогия», датированном 1963 годом, тревожные образы «казенного дома», «недремлющего ока» и некоей «скрываемой вины» возникают не просто так: «Уходит лес, да здравствует прогресс, ⁄ Поднявший город на горе пологой; ⁄ Уже кладут за дальнею дорогой ⁄ Казенный дом, заметный всем окрест, ⁄ Он вызывает интерес ⁄ <…> Величиною меряясь с луной, ⁄ Дежурный свет – уставленный глубоко ⁄ В пигмеев одинокий глаз циклопа – ⁄ Поводит за Скрываемой Виной; ⁄ Дрожит недремлющее око» (366). И хотя нам ничего не известно о произошедшей истории по существу, сам факт уголовного преследования лишний раз подтверждает удивительную амбивалентность оттепели – в отношении контроля над личностью оказавшейся чуть ли не более «тоталитарной», чем сталинизм (Олег Хархордин: «1957-й лишь отметил начало достижения этой цели: наконец-то вводилась тщательно настроенная и сбалансированная система тотального наблюдения, которая основывалась теперь на упорядоченном и относительно мирном надзоре друг за другом»[197]). Полезно напомнить, что в начале 1960-х получение гражданином отдельного жилья отнюдь не означало обретения приватности – напротив, хрущевизм был склонен вести «наступление на быт» (посредством комсомольских организаций, домовых комитетов, бригад содействия милиции и народных дружин) и рассматривать квартиру в качестве своего рода «машины» по воспитанию советского человека[198]. С другой стороны, уголовное дело не имело для Харитонова серьезных последствий опять же благодаря хрущевской оттепели – затронувшей и законодательство СССР. Так, с января 1961-го в РСФСР действует новый Уголовный кодекс, из 121-й статьи которого – «мужеложство» – убрана нижняя граница наказания (вместо «от трех до пяти лет лишения свободы» теперь написано просто «до пяти лет»)[199]. Иными словами, случись описанные события немного раньше – и Харитонов был бы посажен минимум на три года; теперь же он остается на свободе (хотя и с «условной» судимостью[200]) – и делается куда более осторожным.