Алексей Колмогоров – Сахар (страница 48)
Возле загона вакеро[31] поил лошадей из большого корыта. Полковник попросил окатить его водой из шланга, умылся и зашагал дальше. Начались домишки, дворы, глухие каменные стены. Одежда высохла кварталов через пять.
Свернув в очередной раз к центру, полковник увидел Клаудию.
Остановился и разглядывал ее недоверчиво с другой стороны улицы. Клаудия сидела на подножке древнего американского джипа, а из его кузова два мулата выгружали молочные бидоны и заносили во двор. Полковник видел – это она, настоящая. И она посмотрела на него и равнодушно отвела взгляд. Не узнала? Как она могла его не узнать? Отвернулась, как от незнакомца. Мулаты выгрузили бидоны, и тот, что помоложе, тоже посмотрел на полковника, торчавшего столбом на пустой улице. Полковник отвернулся и прислонился плечом к стене с независимым видом.
Прежде чем сесть в кабину рядом с мулатом, заводившим двигатель, Клаудия снова равнодушно глянула на полковника…
И только когда машина скрылась за поворотом, он спросил себя: почему не подошел? Почему не сказал: девочка, это же я! Что с тобой? С кем это ты?
Полковник перешел улицу, достал телефон и сфотографировал на пыльной обочине четкий отпечаток протектора. Листая фото в телефоне, нашел снимок, сделанный на краю поля, где он потерял след Клаудии. Это был тот же протектор.
Часть пятая
1
Она дохнула жарко в лицо, как только Гершвин сделал шаг из самолета, – Гавана. Горячее обещание всего, что, познав однажды, он ждал с волнением и восторгом.
На паспортном контроле все прошло гладко. Строгая мулатка в погонах полистала паспорт Николаса Блума, гражданина карибского островного государства Сент-Китс и Невис, сказала «бьенвенидо»[32]. Паспорт и новое имя Гершвин купил вместе с виллой и видом на залив на том самом острове. Не мог же он вернуться на Кубу под своим именем, если формально даже не покидал ее.
С одним только легким рюкзаком за спиной он вышел из такси на Парке Сентраль возле бара «Флоридита» и не торопясь двинулся по улице Обиспо, отдавшись потоку таких же бледнолицых туристов. Не хотел думать пока о том, ради чего прилетел – ради кого… Но как не думать, если всё здесь о ней? Здесь они шли, в этом баре танцевали, и в этом, а в том разругались, и она убежала. Он догнал ее только на Пласа-де-Армас, и они мирились на скамейке под окнами бывшего губернаторского дворца.
Если тебе повезло и порыв горячего ветра занес тебя в Гавану, то, где бы ты ни был потом, это счастье до конца твоих дней останется с тобой, потому что Гавана – это счастье, которое всегда с тобой.
В баре «Европа» Гершвин выпил бокал вина и еще один в баре гостиницы «Амбос Мундос», где играл пианист и где стены увешаны фотографиями Хэма. Еще через двести шагов он сел на скамейку на той самой Пласа-де-Армас и смотрел на ленивую торговлю букинистов и нумизматов, скучавших у своих лотков по всему периметру площади.
Где ее искать? Ехать в Тринидад? Или начать в Гаване? С тех пор как год назад он, полуживой, отчалил от кубинского берега, – ничего не знал ни о полковнике, ни о Клаудии. Их арестовали? Или они в бегах? Они снова вместе или больше не встречались? Куда делась Клаудия той ночью? Она в самом деле выздоровела, или это был момент краткой ремиссии, и она снова лежит где-то с дыхательным аппаратом? Жива ли?.. Нет! Вот этот вопрос он себе всерьез не задавал. Жива! Иначе быть не может! Иначе… Лучше даже не думать…
А жив ли полковник? Если жив, то, скорее всего, сидит. Маловероятно, что в бегах, слишком заметная фигура. Значит, сидит. Сначала нужно найти его. О нем, по крайней мере, можно навести справки, в отличие от Клаудии. Телефон ее умер, а адреса Гершвин никогда не знал и понятия не имел, где и как она живет. Они всегда встречались в городе, занимались любовью на съемных квартирах.
Гершвин спрашивал себя, почему год назад он не взял ни номера телефона полковника, ни адреса, не обговорил никаких других способов связи. Сейчас это казалось ему странным, но тогда… Тогда мысль договариваться о чем-то с типом, стрелявшим в него, помешавшим ему увезти Клаудию, не могла даже прийти Гершвину в голову. К тому же он балансировал на грани жизни и смерти и едва ли адекватно воспринимал происходящее. Правда, в последний момент перед отъездом Гершвин прихватил смартфон, неосмотрительно оставленный полковником на столе, но оказалось, что это телефон какого-то сумасшедшего типа, а вовсе не полковника. Гершвин украл телефон из подозрения, что рассказ полковника об исчезновении Клаудии – вранье. Вдруг на самом деле полковник схватил Клаудию и прячет где-то? У полуживого Гершвина не было тогда возможности это проверить, и он подумал, что в телефоне найдет доказательства общения полковника и Клаудии и следы, по которым сможет ее разыскать.
Но оказалось, что это телефон какого-то Карлоса. В нем не было никаких контактов, а только видосы с безумными плясками, ритуалами и заклинаниями, и все это на испанском. И все же, снова собираясь на Кубу, Гершвин взял телефон с собой. А вдруг в тех видео есть что-то, что наведет на след Клаудии? Ведь зачем-то же полковник хранил у себя чужой телефон. Нужно было найти переводчика. Сесть в ресторане и попросить официанта сделать перевод? Или поселиться в гостинице и попросить кого-нибудь из служащих?
К нему на скамейку подсела юная мулатка.
– Как дела? – спросила по-английски, не теряя времени.
– Прекрасно!
– Пойдем ко мне?
Ничего такая, но и ничего особенного.
– А что там у тебя?
– Двадцать долларов за комнату, пятьдесят за меня.
Гершвин подумал. Она бойко болтала по-английски.
– Мне нужно перевести один текст с испанского.
– Ладно. За это еще двадцатка и купи выпить.
После всего они лежали на матрасе у бетонной стены. В ее комнате на третьем этаже кроме матраса и телевизора ничего не было. А в душе стояла просто бочка с водой и висел ковш на цепочке. Рядом с бочкой в тазу плавала черепашка.
– Как зовут черепашку? – спросил Гершвин, выйдя из душа.
– Как меня зовут, не всегда спрашивают, а как черепашку – это обязательно, – усмехнулась девчонка. – Тереза ее зовут.
– А как тебя зовут? – смутился Гершвин.
– Амарилис, а тебя?
– Гершвин.
– Как?
– Зови меня просто Георгий Семеныч.
Амарилис только покачала головой.
– Ну, что там тебе перевести?
Гершвин достал телефон безумца Карлоса.
– Вот здесь видео.
Он открыл папку со множеством файлов.
– Все это?
– Что-нибудь на выбор, а там посмотрим.
Амарилис просмотрела один файл, другой.
– Это же вроде про сантерию.
– Переводи.
Она вздохнула, поморщила нос.
– Этот тип псих. Он просто гонит.
– Я доплачу.
Они сидели голые на матрасе, просматривали файл за файлом. Амарилис переводила. Отрывочные сбивчивые речи о крови, которую можно читать, как книгу, или просматривать, как фильм, о тростниковом поле, о ядовитом соке тростника…
– Стоп! – заорал Гершвин.
– Ты чего? – вздрогнула Амарилис.
– Что он сказал про поле?
– Что на поле растет ядовитый тростник. Он вызывает болезни.
Гершвин выхватил телефон из рук девчонки и впервые всмотрелся в лицо психа на стоп-кадре. Оно было плоское, будто кто-то ударил его доской. Да, так и сказала Клаудия, когда приняла из его рук стакан свежевыжатого тростникового сока…
– Твою мать! – сказал Гершвин по-русски.
Несколько минут он сидел неподвижно. Потом вернул телефон Амарилис:
– Смотрим всё подряд, по порядку. Ничего не пропускай!
– Да тут сотня файлов!
– Всё подряд! Плачу двести баксов.
Несколько часов смотрели всё подряд. Ставка переводчицы возросла сначала до трехсот баксов, потом до трехсот пятидесяти. И когда у нее уже заплетался язык, Гершвин снова заорал:
– Стоп! Повтори, что он сейчас сказал!
– Да все то же – сок тростника с этого поля отравлен, – пробурчала Амарилис.
Она уже не рада была этим баксам.
– Нет, дальше! Он что-то добавил.
– …Но есть ритуал, что излечивает. На том поле нужно принести жертву. Отец должен убить сына, и тогда она – какая-то она, я не поняла – излечится мгновенно…