Алексей Колмогоров – Сахар (страница 44)
– Девяносто третий год. У нас путевка на базу отдыха…
– Да… деревянные домики, голубая с белым краска, – пробормотал Карлос, будто издалека.
– Это восточнее Гаваны, после пляжей Санта-Марии…
– Я вижу. Что конкретно тебя интересует?
– Всё. Мы идем по пляжу, он говорит мне…
– Он говорил мало, ты в основном…
Так проходили их свидания. Карлос называл их сеансами. Он сидел в затхлой комнатушке и в то же время плыл по реке ее крови, в потоке ее бытия, картины которого разворачивались перед ним, словно пейзажи по берегам. Элена лежала или сидела на постели в самых свободных позах, забывая о своей наготе. Иногда он выбирал момент, где остановиться, иногда – она. И тогда он бубнил монотонно, бессвязно, бесцветно, силясь в потоке слов, повторяющихся, пересекающихся и противоречащих друг другу, воплотить течение ее жизни, бегущее перед ним. Конечно, это был неблагодарный труд. Часто ему хотелось встать, и обнять ее, и пожалеть, и попросить прощения за бедность языка, не способного передать прихотливое мерцание ее оживающего прошлого.
Там не было ничего тайного, интригующего – жизнь как жизнь, но Карлоса завораживали картины этого заурядного существования. Причина его тихого экстаза была в нем самом, в природе его способностей. Его уносило, и он уплывал.
Еще в начале знакомства со своим даром Карлос обнаружил, что при первой пробе крови перед ним разворачивается вся жизнь донора со всеми ее фактами и событиями, но это еще как бы набросок, эскиз, где не все видно, не всё в фокусе. От второй порции того же донора картины проясняются, детализируются. И с каждым новым приемом той же крови видения становятся всё четче, и пределов этой детализации нет, будто телескоп все увеличивает и увеличивает свою разрешающую способность.
Дрейфовать в потоке чужой жизни Карлос любил больше, чем жить в своей. И он пристрастился к жизни Элены. Это было сродни «приходу» наркомана.
Элена согласилась раздеваться на «сеансах» при условии, что Карлос не прикоснется к ней, не будет заниматься рукоблудием и не потребует от нее никаких срамных поз. Он обещал. Позы его не интересовали. Он и так мог в то же самое время наблюдать любые интимные моменты ее прошлой жизни, и она знала это. После «сеанса» Карлос чувствовал блаженное опустошение, изнеможение, будто после самой разнузданной оргии.
На эти извращения Элена пошла лишь для того, чтобы вернуть мужа домой. Насовсем. Она узнала, что есть такой Карлос – не то колдун, не то ясновидящий, не то знахарь. Сеньоры и сеньориты передавали друг другу его имя и адрес, а телефона у него не было.
Элена пришла к Карлосу и потребовала, чтобы он вернул ей мужа, бежавшего от нее тогда в очередную командировку на Гаити, вернул навсегда, чтобы никаких больше побегов, никаких экспедиций. Необычный заказ. Как правило, сеньоры и сеньориты стремились выяснить что-то о прошлом своих мужей, женихов, смущенно совали Карлосу салфетки или платочки с пятнами украденной крови, раздевались, а потом плакали. Всегда плакали. Даже если кровь мужчины не выдавала никаких жутких тайн из его прошлого, женщина плакала все равно – от умиления, восторга или возбуждения: проникновение в кровь любимого как сладостное извращение.
Карлос раздевал клиенток без всякой практической надобности, позволял себе эту маленькую вольность: если уж имеешь над женщиной власть, так почему бы ее не раздеть? Он врал, что именно вид женской наготы, помимо самой крови, вводит его в транс. И каждый раз удивлялся, с какой легкостью все они – и монументальные стыдливые матроны, и холоднокровные засушенные феминистки, и трепетно вожделевшие студентки, – разоблачались перед ним, зачарованные величием его дара. Никогда он этим не пользовался – даже если дама, казалось, и сама была не против. Не хотел опошлять похотью священный для него ритуал. Да и не шли суетные плотские шалости ни в какое сравнение с головокружительным полетом сквозь чужие жизни и дальше, сквозь наслоения поколений – конкистадоров и дикарей, римлян и египтян, и кроманьонцев с неандертальцами, – дальше-дальше, глубже – туда, где в дымном мареве костров маячили всего два силуэта, первыми совершившие смешение крови – первоисточник, родничок, откуда побежали все ручейки и покатили все реки человеческого рода. Первые двое – Адам и Ева? Наверно, это были они. Кто же еще? Но не разглядеть. Даже на десятом сеансе, после десятого стакана крови донора, при полной картине всех колен его родословной не мог Карлос разглядеть двух первородных фигур, лишь расплывчатые тени, передвигавшиеся по большей части на четвереньках, что наводило на мысль о возможной правоте Дарвина.
Карлос поначалу отмахнулся от Элены. Он ведь не маг, не колдун – он только читает кровь и ничего с ней не делает. Но Элена не отставала. Для нее что чтение крови, что заговор на крови были чудесами одного порядка: если маг читает кровь, почему он не может наворожить в нее отвращение к любому путешествию за пределы Гаваны? И Карлос решил попробовать: а вдруг это возможность, которую он давно ждал.
Элене пришлось провести целую спецоперацию, чтобы во время краткого отпуска мужа добыть каплю его крови. Она попросила Диего накрошить овощи и крутилась рядом, будто нечаянно толкая его под локоть, пока он не порезал палец. Несмотря на его протесты, она бросилась бинтовать пустяковую ранку и оторвала кусочек марли с красным пятнышком. Полковник об истинных причинах всей этой суеты догадаться, конечно, не мог.
В тот день за четыре месяца, тринадцать дней и шесть часов двадцать пять минут до отсечения своей головы Карлос проводил с Эленой двенадцатый сеанс.
Она слушала, иногда плакала, иногда улыбалась. Или возмущалась – все было не так! Она помнила этот момент совсем по-другому. Но Карлос невозмутимо продолжал читать их с полковником жизнь, и уже после нескольких деталей Элена убеждалась, что это ее память исказила событие, придала ему совсем не то значение и звучание, а Карлос видит прошедшее без смягчающей дымки, без романтического или драматического флера. Видит и говорит:
– Вы идете по пляжу – босые оба, ноги в песке… Держитесь за руки. На тебе легкое платье. Волосы длинные, мокрые…
– Разве волосы длинные? – встревает Элена.
– Длинные, до лопаток.
– Не может быть. Тогда у меня было каре…
– Помолчи. Волосы ты остригла через две недели… Так что длинные волосы и гребень на затылке черепаховый с золоченым орнаментом…
– Да, правда, был такой…
– Он в джинсах, закатанных до колен… Солнце… Пляж не широкий, дикий виноград подступает почти к самой воде…
– Ладно-ладно. Что он говорит?
Карлос озвучивает диалог:
– Он: Далеко идем?
Ты: Устал?
Он: Нет… Ужин через полчаса.
Ты: Голодный?
Он: Нет… пока…
Ты: Если что, я тебе приготовлю макароны…
Он: Ладно…
Элена обрывает Карлоса, порывисто садится на кровати:
– Что это? Мы о другом говорили! Он тогда сказал, что…
– Что?
– Ты знаешь – что. Там должно быть то, что он сказал.
– Не понимаю, о чем ты. Вот вы идете дальше. Чистый песок кончается. Много водорослей – черной полосой вдоль воды… запах тухлой рыбы и йода… крабы перебегают под ногами… ветер… твои волосы треплются, и его рубаха расстегнутая распахивается…
– Ты издеваешься, – снова перебивает Элена. – Что он мне сказал?
– Я тебе и говорю, что он сказал: Там ранчон[29], может, зайдем? Съедим пиццу…
Ты: Значит, макароны ты не хочешь.
Он: Ну почему? Можно и макароны…
Элена вскакивает с кровати.
– Да черт тебя возьми! Что ты мне суешь эти макароны!
– Потому что о макаронах вы говорите в том месте в то самое время, – вздыхает Карлос. Это не первая такая ситуации на их сеансах.
Элена нервно печатает два шага туда-обратно, сотрясаясь телесами.
– Я отлично помню, о чем мы тогда говорили! О наших отношениях, а не о каких-то там макаронах.
– Именно тогда?
– Именно тогда! Я точно помню – солнце садилось, он меня обнял…
– Да, я вижу. Солнце садится. Он тебя обнимает, запускает руку под платье, сжимает ягодицу, левую, левой же ладонью. Вы целуетесь, он тащит тебя в кусты, в дикий виноград, разворачивает спиной. Ты упираешься руками в кривой ствол. Он задирает платье…
– Перестань!
– Я вижу, ты не брилась там…
– Хватит!
– Да ладно. Все равно я вижу все, что вы там делаете прямо сейчас. Ты помнишь, что вы это делали?
– Да, я помню! Но перед этим он мне сказал!
– Перед этим он ничего не говорит. И ты – тоже. И после… Вы просто идете на свою турбазу ужинать, обнявшись… А что такое, по-твоему, он тебе сказал?
– Я точных слов не помню, думала – ты мне скажешь! А примерно он сказал так: «Я засыхаю без тебя. Все время, пока я где-то, я думаю о тебе каждый день и каждую ночь…»
Карлос сосредоточился на секунду, будто пролистал внутри себя файлы.
– Да, он говорил тебе примерно так, но не в тот раз.
– Как не в тот? Я помню, солнце садилось…
– Он говорил это за два года до того, когда вы шли по Малекону. И солнце садилось, да… И еще… он говорил тебе это пять раз, как правило, по приезде из своих командировок. Какой из моментов посмотрим?
Элена поморгала растерянно, стоя посреди комнаты.
– Но я помню…
– Ты перепутала. Это часто бывает, с годами воспоминания перемешиваются, накладываются друг на друга…