Алексей Колмогоров – Сахар (страница 32)
Полковник ждал, что Элегуа, как обычно, исчезнет, сделав заявление, но он пребывал и не улыбался даже. Они шагали, как два рубщика после долгого дня на сафре.
– Я не могу, – сказал полковник устало.
– Только что у башни он застрелил двоих, – сказал Элегуа.
– Кого?!
– Русских. Там, у себя, он нашалил, и за ним послали. И старый гид с башни попал под пулю. Так что терять ему нечего. Либо ты его, либо он тебя.
– Это все ты придумал?
Элегуа покачал головой, улыбаясь.
– Карлос?
– Карлос. Но мне понравилось.
Элегуа уже не было. Полковник прибавил шагу. Наконец все встало на свои места. И он ни о чем больше не беспокоился, следовал своим единственным путем.
Гершвин ехал куда-то, остановился где-то. Вышел из машины и сел на камень спиной к морю, плескавшемуся внизу. Под обрывом тянулась узкая полоса песка, почти полностью поглощенная прибоем.
Через время, пустое и мертвое, услышал музыку: гнусавый кубинский реггетон[26], навязчивый и тоскливый. К берегу выкатился кортеж из пяти машин – открытые кабриолеты. В первом, кроме водителя, сидела девушка, совсем молоденькая, в розовом платье с белым кружевом – будто молочная пена на клубничном коктейле. Следом еще несколько авто, набитых веселыми ее родственниками. Гершвин уже знал – это «кинсе»[27], праздник пятнадцатилетия.
Кабриолеты кружили у обрыва, пиликая клаксонами на все голоса. Выскочил фотограф и снимал виновницу торжества в головной машине. Она принимала модельные позы. Звезда своего шоу. Папина гордость. Вон папа – сеньор с круглым лицом и брюшком.
Гершвин думал, что же он наделал и что делать, что-то нужно было делать – и ничего не делал.
Где-то в полях лежала Клаудия, а у башни лежал Банзай. Гершвин смотрел на него и убивал в то же самое время – как это могло случиться? Банзай возник, будто ветер его вынес под ствол, и палец Гершвина уже жал на спуск. Пока образ мишени передавался нервными импульсами с сетчатки глаза в мозг, складывался в цельную картину, анализировался, сравнивался с образом, хранившимся в памяти, пули уже летели. Но и Банзай стрелял, и если бы не спина старика… Банзаю не надо было нежданно-негаданно узнавать друга, он знал, за кем приехал.
А фотосессия продолжалась. Никто не обращал внимания на Гершвина, сидящего в самом эпицентре тайфуна.
Банзай умер. Не будет больше Банзая. Не будет его мамы, тети Зины, кормившей варениками всех его друзей. Не будет двух его горластых сестер, и акаций на Молдаванке, и платанов на Французском бульваре. Все это умерло для Гершвина вместе с Банзаем, и умерло теперь детство Гершвина и юность, умерло его настоящее и будущее тоже, потому что его убьют, обязательно, неизбежно. Найдут через год, через пять, через десять лет… Что-то надо было делать. Мама!
Гершвин схватился за мобильный. Господи, мама!
Людмила Сергеевна Гершович ответила из своей квартиры в Бруклине:
– Как ты, дорогой?
– Мама, слушай меня внимательно!
– Что-то случилось?
– Ты должна уехать. Сейчас же! Бери с собой только самое необходимое и вылетай в Сент-Китс и Невис.
– Что? Что ты такое говоришь?
– Мама, тебе нужно немедленно уехать из Штатов. Я пришлю тебе адрес на острове Сент-Китс. Это такое государство, остров в Карибском море. Там у меня дом.
– Дом на острове? Какой дом на острове?
– Так получилось. Вылетай немедленно!
– Но почему?
– Это какие-то старые дела папины. Какой-то старый долг. Я и сам не знаю. Но ты же понимаешь…
Гершвин втолковывал маме, что папа умер, но дело его живет. Какие-то серьезные люди в Одессе не на шутку возбудились. В общем, надо уехать, пока все не уляжется. И ни в коем случае не звонить в Одессу. Никому! И ему больше не звонить, он сменит номер и сам ей завтра позвонит. Вконец измотанный, он прервал разговор, взяв с мамы клятву, что она уедет.
Банзай лично приехал, думал Гершвин. Интересно, сам вызвался или заставили? Быстро они там отдуплились. А чего он ждал, украв пять миллионов баксов? Но маму не тронут, не посмеют. Мама – в Одессе святое. Хотя времена меняются. Бросить все? Лететь к маме? И забыть Клаудию, лежащую на том поле… Что ему оставалось, когда она перестала отвечать по телефону, и в госпитале сообщили, что она не встанет? Тех пятисот тысяч, что ему причитались от всего этого сахарного гешефта, не хватило бы на побег и на лечение в Штатах. А кроме жизни, надо было еще купить ей счастье. Так что пять с лишним лимонов – весь навар от сделки – он просто перевел на другой счет, потом еще на один, и на следующий…
С детства он знал, как выглядят убийцы. Никак. Люди как люди. Он ходил среди них, рос среди них, обнимался с ними при встрече – ну как сам, как батя? Ездил с ними на шашлыки. Но всегда знал, что он не такой. А теперь – такой. Вот как это бывает.
Девочка в розовом чуть ли не перешагнула через Гершвина, обмахнув его пенными юбками. Фотограф, бегавший за ней, улыбнулся Гершвину и кивнул. Когда дива пресытилась морем и ударилась вместе с папой в поиски нового выигрышного фона, фотограф подошел к Гершвину и заговорил по-английски:
– Не желаете фото?
– Нет…
Фотограф кивнул и отвалил, но Гершвин тут же его окликнул:
– Не знаете, как проехать к полю, где ядовитый тростник?
Фотограф пожал плечами и перевел остальным на испанский. Общество загалдело, высказывая разные версии. Всех перекричал отец:
– Да всё прямо, там оно и будет километров через десять-двенадцать. Покажется такой домишко, на амбар похожий – по правую руку, а поле то – по левую.
Фотограф переводил Гершвину на английский.
– А что, тут все знают это поле?
В ответ заулыбались, загомонили.
– Да, говорят, – перевел фотограф, – все знают эту легенду, что с поля нельзя пить сок, а то умрешь.
– А чему же они радуются?
– Ну, это же сказка. Они говорят, что тростниковый сок вообще пьют только иностранцы. Забава для туристов. Местным это пойло ни к чему…
– А ритуал? Что там за ритуал? Спроси у них.
Фотограф поговорил с обществом и ответил, что насчет ритуала они ничего не знают.
– Ладно, спасибо…
Компания расселась по машинам и унеслась на следующую локацию.
Гершвин сел за руль. Надо было что-то делать, но он ничего не делал. Все, за что он заплатил жизнью Банзая и своей жизнью, все, что у него теперь было, – это она, там, на поле. Теперь одна дорога – ехать прямо и убить полковника. Он положил руки на руль, а на руки – голову, и заснул…
Гершвин подъехал к полю ночью и остановился за полсотни шагов от дома, темневшего, как ему и описывали, справа от дороги. Вышел из машины с пистолетом в руке. Тишина – если отфильтровать оглушительный звон цикад и птичий посвист маленьких зеленых лягушек. Гершвин пытался разглядеть что-то во мраке, но никаких признаков реанимобиля не заметил. В окнах темно. Заблудился? Или его обманули?
На террасе он обогнул два кресла и заглянул в приоткрытую дверь. В темноте ничего не увидел, но услышал внутри не то вздох, не то всхлип. Поднял пистолет, толкнул дверь и вошел. Сразу налетел на стул, отбросил его, прижался к стене за шкафом и тут же услышал голос водителя:
– Кто здесь?
Гершвин молчал, опасаясь ловушки. Снова голос водителя по-испански:
– Полковник? Кто здесь? Освободите меня! Я заложник!
– Хосе?
– Кто это?
– Это я, Гершвин.
– Гершвин, черт! Освободи меня!
Они говорили на разных языках.
Гершвин выдвинулся из-за шкафа. Глаза привыкли к темноте. В углу салона он увидел водителя, сидевшего на полу и привязанного к водопроводной трубе. Больше в комнате никого не было. Водитель с опаской покосился на пистолет в руке Гершвина, когда тот подошел.
– Вы все – психи. Отпусти меня, – сказал водитель по-испански, которого Гершвин не понимал.
Кое-как ему с помощью мимики, жестов и интернациональных слов удалось выяснить, что машина на поле в тростнике, – и больше ничего. Уходя, он услышал:
– А я! Отвяжи меня!
Догадался, чего хочет водитель, но не оглянулся, выскочил из дома на дорогу и с разбега налетел на темную стену тростника. Что-то светилось в небе над полем – верхушка сейбы мерцала в свете костра. Он побежал по дороге вдоль поля, нашел вскоре проход в тростнике, проломленный реанимобилем. Ноги скользили по смятым стеблям, а над головой сводом смыкались верхушки. В конце «тоннеля» забрезжил слабый свет. Костер, горевший посреди поляны, едва освещал ствол и крону гигантского дерева. В стороне тихо урчал реанимобиль. Задняя дверь отсека распахнута, но обращена в сторону, и Гершвин не мог видеть, что там внутри. На поляне никого. Странно было бы, если бы полковник просто сидел и ждал у костра.