Алексей Колмогоров – Сахар (страница 31)
– Бросьте! Я заплачу вам вашу месячную зарплату! Две месячные зарплаты!
– Кажется, вам очень нужно на это поле.
– Много слышал о нем.
– Хотел бы вам помочь, но я заканчиваю работу через час.
– Бросьте! Никто не заметит, что вас нет. И вашему билетеру я тоже заплачу.
– Ладно. Я поговорю с ним. А вы явно ценитель странных историй. Это любопытнейшая местная легенда. По легенде, тростник, что там растет…
Гершвин мягко подталкивал гида к лестнице вниз, а тот торопился договорить:
– …его сок вызывает болезни. Местные не пьют его… – Гид придвинулся и еще понизил голос: – Понимаете, руководство провинции, конечно, не поощряет этих суеверий. И никто об этом особенно не распространяется…
Гершвин уставился на гида.
– Сок вызывает болезни?
– Ну да, потому что отрава…
Обедали у подножия башни в ресторане, а уходя, уже возле парковки, подошли к лотку, где мужик в крестьянской шляпе наливал тростниковый сок, выжимал его тут же из свежих толстых стеблей металлическими валиками давилки. Клаудия выпила полный стакан, а Гершвин от сока отказался – приторный – и глотнул домашнего агуардьенте[25] у соседней тетки. Когда садились в машину, Клаудия сказала с улыбкой, что лицо продавца сока смешное, плоское, будто его ударили доской. А Гершвин даже не посмотрел…
Он направил бинокль вниз на парковку. Там с лотков продавали разное, но торговца соком не было.
– Продавец сока! Там он стоял!
– Бывает, продают. Но вряд ли с того поля…
– Говорят, на поле ритуал проводится?
– Ну, это я не знаю, я не сантеро… Я член партии, вообще-то…
– Покажите мне хотя бы направление.
– Направление? Да вон туда! Видите, сейба, во-о-н та. Там это поле. – И гид ушел.
Волшебные стекла приблизили сейбу, окруженную тростником. Неосторожное движение биноклем бросило Гершвина в сторону. Там пересекались две красные дороги и шел полковник. В руке держал мачете. Гершвин даже скрипнул зубами и вжался в окуляры. Полковник воткнул мачете в землю точно на перекрестке. Из сумки, висевшей у него на плече, достал что-то и бросил через левое плечо – кажется, это была трава. При этом он шевелил губами, и вид у него был такой, будто он стоял на эшафоте с петлей на шее. Снова достал из сумки что-то и бросил через правое плечо – похоже, это были перья. Бормотал, оглядывался по сторонам в тревоге – кого-то ждал или опасался. На мгновение Гершвин потерял полковника из виду и снова поймал в перекрестье бинокля, когда тот в раздражении швырнул сумку в тростник и уселся на землю посреди дороги. Совершеннейший маньяк. Но где машина, где Владимир и водитель? Жива ли еще Клаудия? И вдруг полковник посмотрел на Гершвина… Да! Он смотрел на башню, а потом сделал рукой странный жест – будто позвал. Кого? Не мог же он разглядеть Гершвина с такого расстояния. А потом полковник взял мачете и побрел по дороге. Двигался так, будто кто-то водил его руками, переставлял его ноги, но при этом спорил с кем-то, яростно дергая головой, и беззвучно шевелил губами, обращаясь к пустоте – совсем так, как в пещере…
Гершвин следил за полковником, пока тот не скрылся из виду. Нет, с ним не договориться. Хватать этого гида, запихивать в машину! Если Клаудии больше нет, то и этого сумасшедшего не будет. В самом деле? Гершвин взвесил: в самом деле он готов или понтуется? Нет, не понтуется. Да, он готов.
И тут он вспомнил о черном джипе. Снова направил бинокль вниз на парковку, туда, где Клаудия выпила того чертова сока. У его джипа терся какой-то тип, заглядывал в окошки. Гершвин навел на него бинокль. Парень европейской внешности в гавайской рубахе с пальмами привалился к водительской двери и ковырялся в ней. Гершвин видел его крупно, почти по пояс: короткостриженый, красномордый, как все свежие туристы. Похоже – соотечественник. Это подтверждала своим сиянием золотая цепь на его красной шее.
Красномордый был уже внутри. Сверху через лобовое стекло Гершвин мог видеть только его руки, шарившие в бардачке. Там ничего не было, кроме карты дорог. Красномордый вылез из машины. В этот момент его рубашка на секунду задралась, и Гершвин отчетливо увидел рукоятку пистолета за поясом. И отпрянул от перил, бросился вниз по ступенькам. Возможно, красномордый видел его в этот момент – лестничные марши хорошо просматривались с земли. Башня – ловушка.
Внизу Гершвин чуть не сшиб билетера, дремавшего на стуле, но из башни вышел неспешно и сразу шагнул за ближайшую простыню. Оказавшись в лабиринте из белых полотнищ, он двинулся в сторону парковки. Торговцы уже складывали товар, сдергивали с веревок скатерти, простыни. Слева и справа от шагавшего Гершвина сворачивались паруса, оставляя бреши, и он заметил озиравшегося красномордого. Гершвин тут же сделал шаг за скатерть, свисавшую до земли. Выглянув из-за нее, он увидел второго, но мельком, со спины, и пистолет в его опущенной руке. Оба русских пробирались к башне в бельевом лабиринте. Краснолицый сказал второму негромко по-русски:
– Сбежал по лестнице. Он где-то здесь…
Гершвин замер, уткнувшись лицом в скатерть, скрывавшую его. Перед собой он видел грубо вышитого красными нитками петуха. Вдруг кто-то подошел к скатерти с другой стороны, и петух тут же исчез из виду – опустилась скатерть. Перед Гершвином стоял гид – он сдернул скатерть с веревки. Русские маячили впереди. Уходили, не оглядываясь, и не заметили бы Гершвина, если бы гид не вскрикнул от неожиданности. Краснолицый оглянулся, второй шагнул за ряд простыней.
– Ой! – рассмеялся гид. – Едем! Едем! Я тут соседке помогаю…
Они стояли лицом к лицу, но Гершвин смотрел мимо, через плечо гида, и видел, как краснолицый оборачивается, как его рука тянется назад… Гершвин тоже потянулся правой рукой за спину, где под майкой за ремнем нащупал рукоятку пистолета, и видел, как рука краснолицего поднимается с пистолетом. Гид все еще стоял перед Гершвином, закрывая его своей спиной, и все еще договаривал – «…соседке помогаю», – когда Гершвин выстрелил три раза. Успел. Краснолицый упал навзничь и не двигался. Но тут из-за белого полотнища выдвинулся второй и выстрелил. И Гершвин пальнул в ответ, уже узнавая в этом втором Банзая. Стрелял два раза, всматриваясь в лицо друга. В то же время гид, глядевший на Гершвина со все возрастающим изумлением, падал вперед. Гершвин подхватил его под мышки, но видел только Банзая, валившегося набок. Гид хрипел. Глаза закатились. Гершвин опустил тело на землю, и оно осталось лежать, укрытое скатертью с красными петухами.
Неподвижные глаза Банзая косили в сторону. Гершвин стоял над ним с пистолетом и вглядывался в знакомое и чужое лицо в полной тишине. Лишь через минуту звук включился, и оказалось, что все кричат – торговцы, туристы, женщины, дети. Мечется в простынях лошадь, сорвавшаяся невесть откуда. Гершвин побежал и стал невидимкой, потому что все вокруг бежали…
В исступлении вонзил полковник мачете в центре перекрестка красных дорог как раз в то самое время, когда Гершвин наблюдал за ним в бинокль. Надежды вызвать Элегуа было мало, и все же полковник бросил через левое плечо пучок травы, а через правое – пучок перьев и пробормотал, что положено. Элегуа – этот безответственный министр судьбоносных путей сообщения – не явился. Тогда полковник в бешенстве вытряс из сумки Карлоса на дорогу все ее содержимое – все эти перья, ракушки, травы и прочий мусор – и швырнул сумку в тростник. Покрутив головой и убедившись, что бога не видно, полковник притих. Осознал, что случится то, что случится, и не то чтобы успокоился, а впал в прострацию, будто снова получил солнечный удар, легкий, не во всю солнечную дурь.
В этом пригашенном состоянии он сел на землю возле торчащего мачете. Зачем его вонзил, этого он не мог бы объяснить. У Карлоса, во всяком случае, такое ритуальное действие не описывалось. Возможно, так полковник хотел продемонстрировать богу свой протест против убийства, к которому его вели все это время. Словно шестерни, зажевав штанину, неумолимо втягивали и его целиком меж зубьев гигантской сахарной давилки. Он негодовал и ярился, но это миновало. Никто не поможет, и этот игривый бог ничего не изменит. Потому что все уже заряжено и налажено. Каким-то немыслимым образом все сошлись на этом поле. И он снова здесь, и снова шорох листьев, как шуршание пакетов на свалке. И Клаудия лежит в центре вселенского шороха, и этот… этот спешит сюда. Он уже должен быть на башне… Ему уже пора… Башня торчала вдалеке над полями серым тупым штырем. Полковник почувствовал, что этот смотрит на него оттуда, поднялся и сделал знак рукой – не то прощальный, не то приветственный. Он уже должен быть там, этот нежданный, незваный…
Полковник выдернул мачете и пошел к дому.
– Он едет, – послышался знакомый голос.
Элегуа шел рядом.
– Неужели нельзя…
– Нельзя…
– И никаких вариантов?
– Есть варианты, где она встает от похороненного тобой черепа, а есть, где от похороненной тобой головы Карлоса. Да, такие варианты существуют. Я не выдумал это просто из головы. Это в самом деле подействовало где-то, но не Здесь и не Сейчас.
– А как переместиться туда, где это подействовало?
– Никак. Не в этой жизни.
– Я не могу! Не могу! – кричал полковник. – Ты не понимаешь? Это невозможно!
Элегуа сказал:
– У тебя три пути… Хотя на самом деле их, конечно, больше, но все они ведут к одному. Если не пристрелишь этого, можешь пристрелить Клаудию. Она все равно не встанет.