Алексей Колмогоров – Сахар (страница 20)

Первый раз Алиока увидела сеньору Инес, когда вместе со взрослыми сажала мала́нгу[19] в поле. Подъехала коляска, и все женщины сначала разогнули спины, а потом снова согнули в поклоне. В коляске сидел управляющий и белая девушка под зонтиком. Сеньор верхом ехал рядом и весело кричал: «Смотрите, это ваша госпожа!» Женщины робко поднимали глаза и тут же их опускали. «Смотрите, смотрите! Я разрешаю! – кричал сеньор. – Это моя жена! Вечером получите поросенка и рома!» Женщины смотрели на хозяйку. Алиока, прячась за спиной матери, тоже смотрела во все глаза. Сеньора была во всем белом – в платье с кружевами, затянутом в талии; в белой шляпе с плюмажем. Руки, державшие белый зонтик с бахромой, обтягивали, несмотря на жару, белые перчатки из тончайшего шелка. Таинственное существо, невероятные вещи из волшебного мира белых. Но больше всего Алиоку поразило лицо сеньоры. Оно было будто вылеплено из самой белой муки (густо напудрено). Тонкий изящный нос, острый подбородок, а шея – какая длинная шея! Сеньора была прекрасна, как скульптура Санта-Барбары в часовне, и у нее было такое же белое лицо с подведенными черным ресницами и бровями. С высоты коляски из-под зонтика она бросила беглый взгляд на женщин, согнувшихся под солнцем, и нетерпеливо сказала сеньору: «Антонио, поехали, поехали!» Алиоке показалось, что сеньора испугалась. Чего бы ей бояться в собственных владениях? На поле были только женщины, и сеньор был рядом.

Возвращаясь с полей, женщины пели на непонятном языке забытой родины, а Алиока, далеко отстав от матери, думала о прекрасной сеньоре, о ее платье. Мечтала – вот бы попасть в дом на работу и посмотреть на платье вблизи. Если бы ей разрешили убирать в комнатах, она, может, даже могла бы потрогать эти кружева, это шитье, подержать в руках перчатки. О том, чтобы примерить их, она не смела и подумать.

Инес сразу возненавидела эти поля, эти пальмы, этот дом и этих негров. И хотя пейзаж, кажется, не обманул ее сказочных ожиданий: среди зеленого моря тростника королевские пальмы на красных холмах под синим небом – но это впечатлило ее лишь в первые дни. А потом она поняла: это всё, ничего другого не будет. Никогда.

Еще до приезда жениха в Мадрид она, конечно, была осведомлена о его материальном положении: два дома в Гаване, два дома в Тринидаде и обширная гасиенда в сахарной долине – одна из самых крупных на Кубе. За все время их медового месяца в Мадриде Инес ни разу не спросила мужа, в каком из его кубинских владений он с ней намеревается жить. Ей казалось совершенно естественным, что они поселятся в Гаване, а на плантации муж будет ездить и вовсе без нее. И только преодолев эти чудовищные пространства – сначала две недели морем, а потом пять дней в повозке, – она узнала, что жить они будут именно на этом богом забытом клочке земли. Не в Гаване, после Мадрида показавшейся ей пыльным заштатным городишкой, и даже не в Тринидаде, что и вовсе был скопищем жалких лачуг, а в полях, на расстоянии нескольких часов пути даже от тех лачуг, в старом доме, где окна без стекол прикрывали грубые деревянные жалюзи.

Это открытие, совершенное за обедом на второй день по прибытии, ее просто убило.

– Не понимаю, чего ты ожидала? – сказал Антонио. – Ты же знала, что выходишь за плантатора.

– Я думала, ты привез меня показать гасиенду, а жить мы будем в Гаване!

Антонио только усмехнулся и покачал головой.

– Делами на плантациях может заниматься управляющий! – не сдавалась Инес.

– Кто внушил тебе эту глупость? Управляющий пустит нас по миру.

– Но в Испании все так делают. В поместьях живут управляющие, а хозяева – в Мадриде!

– Это в Испании. Здесь за неделю моего отсутствия все пойдет прахом.

Это была правда, но не вся. Всю правду Инес узнала лишь через два месяца. Потом она удивлялась, как это ей удавалось так долго оставаться глухой и слепой, хотя все было так очевидно. Она и представить себе не могла, что такое возможно, поэтому долго закрывала глаза на некоторые странности в поведении мужа.

Вечерами Антонио уходил на конюшню. Зачем? Он говорил, кормить своего коня. Но есть же конюхи, удивлялась Инес. Антонио объяснял: конь так ему предан, что не ест без него. А когда он возвращался с конюшни, от него пахло, но не лошадьми. Этот запах что-то смутно напоминал Инес, но она не могла понять что. И вот однажды она почувствовала, что так пахла горничная, когда подходила близко, прислуживая за столом. И так пах кучер, когда помогал ей сойти с повозки. Это был естественный запах черных.

Раз в месяц рабам разрешалось устраивать фиесту у костра. Они пили брагу, которую сами же гнали из отходов сахароварни, били в барабаны и танцевали до утра. Это происходило всегда в одном и том же месте, в роще за сараями. И, к удивлению Инес, это было любимое зрелище мужа. Сеньору Антонио ставили кресло и столик на некотором отдалении, где он сидел с бутылкой рома. Танцоры знали, конечно, что сеньор наблюдает, но не видели его в темноте. Инес лишь раз заглянула на эти игрища вместе с мужем. Ей хватило нескольких минут, и больше она там не появлялась. Эти ночи были для нее настоящим проклятьем: из-за рокота барабанов и диких криков она не могла заснуть. Антонио обычно приходил под утро, и от него разило не только ромом, но и тем самым запахом…

Прозрение пришло однажды в сиесту, когда Инес дремала в спальне. Антонио с управляющим уехал на дальние поля и еще не вернулся. Сквозь дрему она слышала заполошное пение птиц, не смолкавшее даже в самый зной. Во дворе переругивались конюхи – она ленилась подойти к окну и заткнуть им рты. Кто-то проехал верхом – медленно, шагом. Копыта мягко ступали по пыльной дорожке. Сквозь сон она подумала – Антонио. Скоро он упадет рядом с ней и обнимет. Они всегда занимались любовью в сиесту – это было одно из двух доступных ей развлечений. Второе – расстроенный клавесин, на котором она тягучими вечерами разучивала столь же тягучие менуэты по нотам, привезенным из Мадрида. Мельком подумав об Антонио, она задремала, а когда очнулась, мужа все еще не было рядом.

Она вышла из спальни в одной рубашке. В полусне ступала босыми ногами по прохладным плитам пола. С террасы увидела оседланного коня под навесом. Где же Антонио? Жара и сон валили с ног, и она повернула назад в спальню. Проходя мимо кухни, услышала неясный шум. Вошла… и увидела их на мешках с кукурузой – Антонио и толстую повариху. Сначала ей показалось, что он ее душит. Но в то же мгновение она поняла, что на самом деле он с ней делает. Голые и мокрые, они бились в конвульсиях, и мешки под ними тоже промокли. Инес машинально подумала, что из этой кукурузы потом будут печь лепешки…

Когда Инес исполнилось двенадцать, отец, дон Матео, позвал ее к себе в кабинет и торжественно вручил серебряный медальон. Этот подарок прибыл к ней из-за океана, с волшебного карибского острова. Овальный медальон открывался, как маленькая шкатулка. Внутри таился крошечный портрет юноши, писанный лаковыми красками. «Это твой жених, – сказал отец. – Когда вырастешь, он станет твоим мужем». Инес засмущалась и убежала с медальоном в кулаке. В саду, под кустами жасмина, она долго разглядывала портрет. Юноша ей понравился. Он был изображен в зеленой треугольной шляпе с золотым шитьем, в белом парике с крупными буклями; на белом напудренном лице пламенел румянец. И все же он показался ей старым. Почему у нее такой старый жених? Ему ведь уже пятнадцать! Когда Инес спросила об этом мать, та только рассмеялась и обняла ее.

Взрослея, Инес часто думала об этом мальчике. Так странно – где-то за безбрежным океаном на другом конце света живет предназначенный ей человек. Живет себе и живет. Интересно, думает ли о ней? Он представлялся ей сказочным принцем во дворце среди тропического леса, повелевающим своими чернокожими подданными. Если не вдаваться в детали, так оно, в общем-то, и было. Детали почему-то всегда портят романтические картины.

По взаимному согласию отцов со свадьбой не торопились. Только когда Инес минуло восемнадцать – а это уже солидный возраст для девушки на выданье, – из Гаваны пришло письмо, возвестившее, что Антонио «намерен прибыть в Мадрид с божьей помощью и при попутном ветре через месяц». Затянутая в корсет Инес едва не упала в обморок.

Сначала они не понравились друг другу. Инес не узнала в Антонио того мальчика из медальона. И ничего в нем не было от сказочного принца – высокий, широкий, с толстой загорелой шеей, длинными руками и простоватым лицом крестьянина. Единственное его достоинство – зеленые глаза. Она же – хрупкий ангел: длинная шея, острые плечи, тонкие руки, кукольное личико в обрамлении напудренных буклей. Собственные темно-каштановые волосы (дома ей позволялось появляться перед гостями без парика) только больше оттеняли ее бледность и субтильность. Антонио предпочел бы больше плоти.

Но первая брачная ночь удалась. Медовый месяц в Мадриде растянулся на три. Их неизбежные размолвки и ссоры переживались ими не так остро благодаря дикой, разнузданной страсти их ночей. Он стаскивал с нее все юбки и рубашки, в которые она упорно облачалась, ложась в постель, и сам набрасывался на нее совершенно голый. И он не гасил свечу! В первый раз она пришла в ужас, но была так смущена, растеряна, лишена воли, что не могла противиться, а потом… ей понравилось.