Алексей Коблов – Сияние. Прямая речь, интервью, монологи, письма. 1986–1997 (страница 65)

Ротозеем Не дышим Слушаем Слышим Как бьётся под кожей мятежная кровь Как катятся с гор озорные лавины Трепещем как банные листья на свежих ветрах — Никак что-то важное чай происходит… Да нет — Просто маятник качнулся в правильную сторону.

У нас творчество очень обильный характер носит для окружающих

Интервью с Егором Летовым в Караганде (октябрь 1996)

— Ты в Казахстане в первый раз же, да?

— Да.

— А так в принципе всю страну объездил же?

— Ну, не всю. В Грузии, Армении не был.

— Как вообще, отличия заметны между Россией и Казахстаном на первый взгляд?

— Заметно, конечно. Вот, холодно у вас. Света нет, не топят (смеётся). По большому счёту разницы большой между Омском и Карагандой не почувствовал. Город очень похож, люди такие же.

— Не, тут народ позлее.

— Да? Не ощутил такого.

— Как концерт вообще? Понравилось?

— Концерт понравился. А реклама была безобразной, конечно. Афишка чего стоит… Непонятно, чем отличается первый концерт от второго, кроме цены. При этом подразумевается, что я и на первом концерте должен быть. Народ, видимо, пришёл, понял, что меня не будет, и не пошёл на второй. То есть то, что касается афиши и рекламы, не знаю, это идиотизм.

— Вообще во всех же городах, что касается рекламы, случается…

— Нет. Впервые такое случилось. Реклама, наоборот, всегда обычно даётся, большие афиши пишутся. Ну у нас всегда бывает, как сказать… Что залы не вмещают народ, начинаются драки с ментами, с охраной. Концерты сопровождаются скандалами. Разносят фойе обычно. Поэтому я несколько удивлён, что хороший концерт, в общем-то… Весёлый, спокойный.

— Как новый альбом называется?

— Я человек суеверный, пока новый альбом не вышел, ничего обычно не говорю, потому что, если начнёшь перехваливать, то…

— Работали долго, концертов-то давно не было…

— Да, концерты мы всегда даём. Альбомов не было. Мы редко пишемся. Вернее, как сказать… Если раньше мог в год семь альбомов сочинить, то теперь повысилась ответственность. То есть цена слова стала очень высока. Если раньше мог десять песен сочинить, из которых семь — говно, а три — ничё, а одна вообще хорошая, то теперь я сочиняю такие как бы «золотые» вещи, где каждая нота отработана и т. д. Альбомы записаны беспрецедентно, как мне кажется, не то что у нас, а вообще в истории рока… Там вообще ни одной трезвой ноты нет. Они, конечно, сыграны хорошо, но весь альбом писался под стимуляторами — наркотиками, алкоголем, чем-то ещё. Доводили себя до состояния максимальной искренности. Каждая нота «кровью выстрадана», просто на всю катушку сделана. И из-за чего у нас здоровье очень подсело. Мы полтора года сидели на стимуляторах и писались практически каждый день. В результате я очень сильно здоровье подорвал, чудовищно просто.

— То есть работа уже к концу подошла?

— Нам осталось свести только. То есть мы записали. И там одну песню осталось записать — песня «Наши» такая. Она должна быть записана вообще за раз. То есть нужно вообще нажраться/напиться и просто — хоп! — в один присест это сделать. Ну, неделю осталось работать, и через месяц они появятся. Всё будет, на виниле, на кадэшках. На виниле в Германии, а всё остальное у нас.

— Альбом уже как бы политический?

— Нет, не политический. Не, ну там есть песни определённого свойства. Это «Родина», допустим. Не, в некотором смысле у нас всё политическое, всё, что мы делаем. «Пой, революция!» песня есть. Я вообще считаю, что политика — это всё. То, что мы сейчас делаем — это политика, не-политики не бывает. Политика — это непосредственное отношение к реальности.

— Как тебе сейчас нынешняя политика? (С провалом выборов недавно, раскол там теперь пошёл у коммунистов).

— Сейчас-то? Ой, долго могу говорить… То, что раскол у коммунистов, это вообще смешно. Проиграли мы, такое ощущение. Я поддерживаю точку зрения Зиновьева. У меня имперский подход. Я считаю, что национализма есть два. Один — по нации, гитлеровский фашистский, тут баркашовский дурной. И национализм по территории. Я — советский националист. Считаю, что все народы, которые живут на территории СССР — это мой народ! Один такой великий народ общий, там все вообще: и грузины, и армяне, вообще все. Чечены, конечно… в голове хочется почесать (смеётся). Сейчас, собственно говоря, мы просрали ситуацию полностью, ситуация напоминает какой-нибудь 43-й год.

— Ну а выход вообще возможен?

— Ну выход находился тогда, когда нам давали пиздюлей страшнейших, когда было совсем невмоготу. К примеру, когда мы довели до Сталинграда фашистов (при этом в плен миллионами сдавались там и т. д.), неожиданно народ озверел. То есть когда стоит вопрос о выживании нации, выживании народа, неожиданно — хлоп! — как дали там! Такое ощущение, что сейчас этого нету, я не знаю почему даже. У меня, честно говоря, надежда на политический исход положительный отсутствует. Я думаю, что это хорошо, потому что когда у всех надежда закончится, полностью иссякнет, вот тогда народ как даст! Вот тогда всё и полетит к чёртовой матери. А до этого я что-то… не знаю… Народу не платят зарплату, народ вялотекущее какое-то состояние поимел… ходит и ничё — делай, что хочешь. После того, что было в 93-м году в Москве, я считаю, что либо мы совсем сломались, прекратили существование как нация, как народ… Потому что у народа должна быть определённая гордость, зависть, злость. А после этого такое ощущение, что изнасиловали просто и все как опущенные ходят. Ну есть определённая группа людей, которых я уважаю — это анпиловцы. Единственные из оппозиции, которые настоящие, которые дают пиздюлей в Москве ОМОНу. Я видел, как это было! Они смяли их на мосту, ОМОН побежал, побросал щиты эти в ужасе (смеётся). К сожалению, это поколение пожилое, они вымрут через 5 лет, и всё. А молодёжь же у нас, я не знаю… говно вообще.

— Ну в Москве же занимаются молодёжью… там… лимоновцы…

— Не, ну лимоновцы — это курьёз, по-моему. И партия его — курьёз, курьёзные дела. Их там ходит 20 человек сумасшедших (смеётся), вообще дураков каких-то. Их куда Лимонов поведёт, туда и идут. Это же партия вождизма. Лимонов — «Вот я какой! Все за мной!». То же самое баркашовцы, но они отдельный вопрос… странная очень партия, если это можно партией назвать. Это организация провокаторов профессиональных, по крайней мере, у меня такое ощущение. Все остальные — уже не партии, какие-то мелкие группировочки националистические, причём их штук 200 уже. Они съезд в Ленинграде проводили, там «русские», «национал-большевистские», «радикально-национальные»… Как вот у Жарикова партия была — СДК. Ну что это за партия? Семь человек…

— А кстати, что сейчас с Жариковым? Совсем не слышно, пропал из политики, из музыки.

— Не знаю, давно его не видел. А вообще мы с ним встречаемся, у нас хорошие отношения, дружеские. Он напрасно от Жириновского ушёл, и Жирик напрасно с ним расстался — у них был тандем роскошный. Он же Жириновскому имидж сделал… речи там, статьи за него писал. Я знаю, что он издаёт какой-то журнал самиздатский националистический, «Атака», по-моему, ебанутый такой. Там совершенно оголтелые статьи антисемитского свойства — «Бей жидов!» там, такие вот. А больше я ничего не знаю.

— А молодёжь…

— У нас была попытка. Мы создали такое движение мифическое — «Русский прорыв». Мы дали акцию в Москве. Это «Инструкция по выживанию», я там, Манагера подключили. Сейчас Лукич там. Надо сказать, что кто был, то и есть — четыре группы… ну, три — Манагер — это полугруппа.

— А сейчас, как считаешь, в бывшем Советском Союзе рок-движения нету?

— Не. Рока вообще нет уже давно, уже лет двадцать, во всём мире. Как шестидесятые годы закончились, могу сказать, что рока больше и не было никакого. Но были какие-то попытки реанимации, печальные, типа там Sex Pistols каких-нибудь. Всё было сыграно в шестидесятых годах. Рок-движение имело смысл, когда ставилась задача революции. Вот были рок-революции, были хиппи, панки в то время уже были. Панк был такой, который нам и не снился. У меня дома огромная коллекция гаражного панка 1960-х годов. Те же Soniсs… всяким Exploited срать да срать. Теперь стало модным, стало ясно, что тогда был гаражный панк. Они издаются огромными сериями роскошными. Тогда люди верили… они проиграли. Но если один раз проиграл, то ты больше не поднимаешься. Как мячик об пол ударить, он прыгнул и ниже-ниже-ниже, и всё. Сейчас вообще считаю, что рока нет. Мы какие-то последние могикане. Но то, что мы делаем, это не рок, это из области ритуала какого-то. Всё, что мы делаем, — политика, музыка, наши заявления, может, даже это интервью — это из области… показать, что ещё можно жить, можно стоять на ногах среди этого всего. Но это не из области Победы. Потому что Победа — она общая. А это из области выживания, из области ритуала, когда ты уже знаешь, что проиграл полностью, но при этом ведёшь себя так, как будто ты победитель. Я человек такой безнадёжный, но мы показываем, как надо вести себя в такой ситуации… в политике, не в политике, вообще. То есть, это сопротивление. Но… надо сказать, что сопротивление безнадёжное. Я не верю, что мы победим.

Создавали мы этот «Русский прорыв», но никто к нам не присоединился, никого интересного мы так и не нашли, никаких революций не случилось, все, кто был, — такие же, как и мы (как анпиловцы) — они все проиграли. Сейчас «Трудовая Россия» распалась, они там друг другу морды бьют — по телевизору показывали. Ну, это вообще уже из области комизма. Сейчас ситуация либо напоминает Цусиму, либо это вообще конец уже. Гумилёв — он считал ошибочно, что революция — это антипассионарии/субпассионарии, а это были как раз те самые пассионарные люди, самые вдохновенные. Сейчас нужно войну какую-то, либо народ нужно довести до состояния чудовищного, когда он вообще начнёт загинаться, вот тогда начнут ларьки громить, вот тогда начнётся естественная революция, стихийная. А сейчас стихийности нет. Нужна какая-то идеология, видимо, национальная всё-таки, не коммунистическая, потому что коммунизм сейчас из области христианства, потому что народ настолько изговнился, провонял самим собой, что такие вещи не работают.