Алексей Коблов – Сияние. Прямая речь, интервью, монологи, письма. 1986–1997 (страница 60)

— Если бы вам пришлось сравнивать себя с животным, с кем бы вы себя сравнили?

— С котом. Это вольное свободолюбивое животное.

— У вас есть любимая фраза?

— Нет.

— Тем не менее напишите читателям что-нибудь от себя. Что бы вы хотели им сказать?

— Я даже не знаю. Может, я шаблонно напишу?

— Всё, что хотите…

И последнее. Я не задала один вопрос, который сам выпал в ходе нашей беседы из-за своей ненужности: «Почему такое название — „Гражданская Оборона“?» По-моему, всё просто. Группа пытается ограждать людей от непонимания самих себя. Встав на место политиков, они совершают гражданскую оборону. Лично я надеюсь, что Егор Летов до конца останется на своих позициях. Потому что они у него очень самобытные. И ещё хотела бы сказать: друзья Летова, привезшие его в наш город, все ангарчане.

Егор Летов: Но на фуражке на моей серп и молот и звезда!

На протяжении всей нашей деятельности мы воюем не с коммунистами или демократами, мы воюем с определённым состоянием ума в обществе — с буржуазным состоянием ума, с обывателем. Разницы нет между теми людьми, с которыми мы воевали в 1985 году, и теми, которые есть сейчас. Это те же самые люди. Только сейчас гораздо гаже стало общество. В обществе царит полное разложение, анархия, хаос. Эта страна и народ уничтожаются. За годы перестройки нивелированы все ценности, которые у нас были. Я считаю, что политика — это не столько идеология, сколько отношение к реальности, которая тебя окружает во всех ипостасях. Я плохо отношусь к «похоронным» фестивалям, типа памяти Башлачёва. Это безумие, это позор. Пусть мёртвые хоронят своих мертвецов. Нашего брата любят, когда он мёртвый. Огромный вздох облегчения был бы, если бы я сейчас умер. Меня бы канонизировали. И такое бы началось! Как с Высоцким. Ко всем религиям я отношусь отрицательно, будь то язычество или иудаизм. Из этих форм мне ближе всего ранние гностики — копты. Религия — это прежде всего иерархия. Я создаю свои собственные иерархии. Я, наша группа и вообще — весь наш круг людей, кто вместе с нами воюет в едином фронте, занимается тем, что создает определённые системы ценностей. Это высшая религиозность. Я считаю, что неплохие группы были «Нирвана» и «Дорз», но они мне не нравятся. А нравятся примитивные, дилетантские гаражные группы. Абсолютно никому не известные. Если я назову группу «Соникс» — вам это что-нибудь скажет? Мы собираем редкую музыку. Те формы рока, когда он ещё являлся народной музыкой. Это было года до 1967. Мы не занимаемся искусством. То, что мы делаем, — это акции, действия определённые. Это не называется музыкой. То, что мы делаем, скорее, из области магии, чем из области культуры. Что касается политики сейчас, то нас многие пытаются использовать в своих целях. С Лимоновым и Анпиловым у меня хорошие отношения. С Зюгановым у меня никаких отношений нет, потому что он, кроме названия, никакого отношения к коммунизму не имеет. А с Лимоновым мы выступаем единым блоком.

Егор Летов: Идеальное состояние общества — это война

В конце года в Москве, в ДК 40-летия Октября, что на Рязанском проспекте, состоялись концерты ГРАЖДАНСКОЙ ОБОРОНЫ. В первые два дня группа отыграла свою электрическую программу. В качестве обычного в таких мероприятиях «разогрева» выступила московская группа ОГОНЬ. Третий же день полностью состоял из почти полуторачасовой акустики Егора.

Прошли концерты весьма триумфально, вызвав ставший уже привычным ажиотаж столичной прессы. После того как некоторому количеству представителей оной все же удалось пробраться в гримерку, и состоялась эта импровизированная пресс-конференция.

— Сегодняшний концерт — это сбор денег в поддержку той партии, к которой вы примыкаете. В последнее время среди панк-молодёжи бытует мнение, что вы просто продались.

— Кому и за что?

— Именно той партии, к которой вы примыкаете.

— У нас нет никакой партии и ни к какой партии мы не примыкаем. Мы сотрудничали с Лимоновым какое-то время, но сейчас у нас несколько сложные отношения, так как они начали нас использовать совершенно безобразным образом на страницах газеты (прим.: «Лимонка»).

— А какие у вас отношения с коммунистами?

— Смотря что иметь в виду под понятием «коммунисты»…

— Зюганов, Анпилов, Лимонов.

— С Лимоновым и Анпиловым у меня хорошие отношения. С Зюгановым у меня никаких отношений, потому что Зюганов к коммунистам никакого отношения, кроме названия формального, не имеет.

— Ваша группа была первой честной группой, которая показала, где мы живём и среди чего мы живём, и вдруг такие заявления. Вы отдаёте себе отчёт в том, что это противоречие?

— Абсолютно отдаю. Я считаю, что это никаким противоречием нашим ранним действиям не является. Это продолжение той политики, которую мы вели в 1985-м. На протяжении всей нашей деятельности мы воюем не с коммунистами, не с демократами. Мы воюем с определённым состоянием ума в обществе, с буржуазным, скажем, состоянием ума. С обывателем, который на протяжении всей истории человечества маскируется под разные идеологии.

— Вы говорили о революции. Вы видите себя Лениным в ней?

— Дело в том, что я не занимаюсь политикой. Если бы занимался, то, конечно, Лениным себя видел бы.

— Как надо действовать: «покончить с собой — уничтожить весь мир».

— По-разному. Иногда — так, иногда — иначе. Это определённый пример того, как нужно поступать в той ситуации, в которую ставит общество нашего брата. Это из области мистической магической, религиозной. Каждый раз ты выходишь из рамок своего эго. Или общественного эго — массового сознания. Таких людей называют живыми.

— Тем не менее в вашей работе «Сто Лет Одиночества», нет политических лозунгов.

— Я считаю, что политика — это всё, что мы делаем. Это не обязательно лозунги. Это непосредственное отношение к окружающей реальности во всех её ипостасях. Каждый раз создаётся либо идеология, либо социальный строй, и как только возникают конкретные правила игры, надо взорвать это. Каждый раз на определённом этапе пути приходится создавать собственные правила, которые максимально не вписываются в заданную схему. Сейчас то, что мы связались с коммунистами или фашистами — это тоже из этой же области. Я думаю, что, если они придут к власти — мы будем с ними воевать. Потому что все идеологии — это одно и то же, разницы вообще никакой: то, что сейчас имеет место быть, и то, что при Брежневе было, социализм или госкапитализм — разницы вообще никакой, те же самые люди и то же самое массовое сознание.

— Какие-то позитивные изменения ты видишь в обществе?

— Никаких не вижу, потому что их нет. Это же очевидно: какие сейчас позитивные изменения в обществе могут быть? Это же разложение, анархия, хаос. Это энтропия, это смерть. Нивелированы в течение лет перестройки все ценности, которые у нас ещё оставались от последних лет двадцати советской власти.

— А как тебе сегодняшняя молодёжь — та, что была на концерте?

— Я надеюсь, что это хорошая молодёжь. Вообще, сейчас ситуация очень плачевная в обществе. Пришло поколение совершенно бездуховное. Мы потеряли поколения два-три, совершенно точно. Приходит поколение подонков.

— А ты видишь, как это можно изменить?

— Вот я и пытаюсь. Для этого нужно создать определённое движение пассионариев. Сейчас я не тешусь никакими надеждами и иллюзиями по поводу ближайших лет. Сейчас, если сравнивать с революцией 17-го, мы находимся году в 1860-м.

— Не пугает, что на концертах одни подростки?

— Так они же вырастают. У них же что-то остаётся.

— А вы не задумывались, что они ходят не потому, что что-то понимают?

— Это хорошо очень, я как раз вот этого и добиваюсь.

— Зачем сочинять песни, смысл которых непонятен?

— Так ведь это объекты, которые к нам лично никакого отношения не имеют, после того как мы сделали вещи, которые живут своей самостоятельной жизнью. То, что мы делаем, это попытка повлиять на слушателя на подсознательном уровне. Всё остальное — это приложение. Весь интеллект и т. д. из области интеллигентности, т. е. понятий, которые на самом деле ничего не стоят. Все, что чего-то стоит, проходит не через интеллект, а через сознание. Это из области сердца, духа.

— Каким вы видите идеальное будущее Руси?

— Я считаю, что идеальное состояние общества — это война. Война в глобальном смысле, в бердяевском, состоит в преодолении: в искусстве, в идеологии, в личности, социальном — каком угодно. Творчество — это война. Жизнь — это война.

— Вы в кого-то верите? В Бога?

— Ни в кого не верю. Я считаю, что всё начинается тогда, когда теряется надежда.

— Какие группы тебе нравятся в современной музыке?

— В современной музыке сейчас ничего нет. Скажем, из попсовых групп на Западе неплохая группа была NIRVANA.

— Она как-то интересна вам?

— Нет.

— То есть в современной музыке вообще ничего интересного?

— Так в современной вообще ничего нет. Рок закончился давно уже.

— В следующем году будет 5-я годовщина, как нет Янки. Вся надежда на тебя: неужели в этой стране не будет никаких фестивалей, пластинок памяти?

— Не знаю. Я к этому отношения не имею. Вопрос непонятен мне. Я могу, конечно, очень жёстко ответить, может, это будет цинично звучать, но пусть мёртвые хоронят своих мертвецов. Живым место среди живых. То есть я не считаю, что она умерла, по большому счёту. А все эти похоронные фестивали безобразные — памяти Башлачёва, кого-то ещё — это же позор! Нашего брата любят, когда он мёртвый. Сейчас огромный вздох облегчения был бы, если бы я помер. Меня бы сейчас канонизировали, то же самое, что с Высоцким, например. Мы будем жить. Принципиально.