Алексей Коблов – Сияние. Прямая речь, интервью, монологи, письма. 1986–1997 (страница 58)
Е. Л.: Мы тоже начинали с самого крайнего ультраантисоветизма, потому что демократия, как и Америка, являла собой некий миф. Мифология должна быть воплощена для того, чтобы быть развенчанной, но цена, которая за это заплачена, столь чудовищна… Мы сейчас находимся в критической точке, когда к власти приходят правые, национал-капиталисты. И я считаю, что это всё-таки не так плохо, потому что это некий шаг вперёд. В данном случае, с точки зрения интересов нации и страны, потому что это будет наведение какого-то порядка, ну и, разумеется, я надеюсь, что страна будет восстановлена в границах недавнего времени.
Д. А.: Я-то думаю, что будет несколько по-другому. Люди сейчас нахлебаются капитализма и рынка по уши. Мне кажется, что если провести честные выборы, то больше всего голосов наберут коммунисты. А ситуация действительно критическая, переломная. Если в страну пойдут западные инвестиции, то положение законсервируется, и лет через двадцать от России ничего не останется, кроме территории, — ни суверенитета, ни народа. И тогда уже будет поздно что-либо делать. А без Запада, без его денег режим долго не продержится. Поэтому от наших властей сейчас можно ожидать чего угодно. А оппозиция, на мой взгляд, к этому не готова.
Е. Л.: Мы не готовы, я не обольщаюсь. Трудно об этом говорить конкретно, можно порассуждать, конечно, кто как будет действовать… Я могу судить только, как это будет воспринято народом. Могу точно сказать, что народ будет сейчас пассивен, потому что последние пассионарии, я думаю, в Белом доме сгорели.
Д. А.: Народ пассивен не по этой причине, а потому что, во-первых, плохо понимает обстановку, во-вторых, не дошёл ещё до ручки, а в-третьих, у него нет вождей и чёткой организации. В 17-м году в этом смысле было гораздо проще.
Е. Л.: Разумеется, но самое главное — это то, что нет пассионариев. Пассионарии — это те комиссары, которые возглавляют полки. Их в настоящий момент настолько мало, что для того, чтобы собрать хотя бы минимальную партию, нужно я не знаю какие прилагать усилия. А для того, чтобы они появились, необходимо, чтобы идея выкристаллизовалась в чёткую идеологию, как у коммунистов перед 17-м годом. И должна быть создана определённая иерархия по типу армейской. Этим мы сейчас и занимаемся, мы создаём новые кадры на местах, мы создаём новых лидеров, которые способны вокруг себя группировать людей. И они находятся! Первый раз, когда мы, собственно, начали это дело, я иллюзий не питал, я считал, что наше дело проигрышное. Когда я сделал своё первое коммунистическое заявление, это вызвало шок, от нас сразу больше половины «интеллектуалов» — хлоп! — и откатились. Но тут же начались звонки. Звонили от солдат в казармах до ветеранов: «Молодцы, ребята, только держитесь, вы молодые, на вас вся надежда». В Ленинграде ко мне приходили ребята из фонда Романова, которые ищут могилы незахороненных солдат, на свои средства хоронят, пожимали руку… Люди идут на наши концерты и идут не музыку слушать, а ради определённой энергии, которую они у нас на концертах получают. Я думаю, то, что мы собираем залы в наше столь «неконцертное» время, свидетельствует, что всё не так плохо. Процесс пошёл.
Д. А.: Пассионарных людей всегда очень мало, а сейчас и говорить нечего. Надо, чтобы за нами пошли люди не только активные, а чтобы из очереди вышли, чтобы вышли те, которые привыкли лежать на диване и смотреть телевизор.
Е. Л.: А они так и будут. Они всегда лежали и будут лежать. Дело в том, что такие люди всегда сидят дома и смотрят, кто победил на улице. Как это было во время октябрьских событий в 93-м — все смотрели, вся эта масса обывателей, и ждали, кто победит… Почему мы проиграли в октябре? Потому что не было роздано оружие и не было чёткой организованности. Лидеры у нас подкачали. Если бы в тот момент омоновцы знали, что сейчас по ним пальнут из гранатомёта — и конец их судьбе и жизни за 300 долларов, или сколько им там платили, наверное, призадумались бы. За какую-то идеологию «демократическую», за рынок никто умирать не станет.
Д. А.: Сила пока на стороне власти.
Е. Л.: Власть только центр контролирует. Во время октябрьских событий в Белом доме возникла такая идея: кто-то из депутатов предложил срочно вылететь в Новосибирск. Перенесли бы туда столицу, перерубили бы магистраль, нефтепроводы, газопроводы, и всё решилось бы в течение пары месяцев…
Д. А.: Положение в стране ухудшается без конца и края. Поэтому есть у коммунистов все шансы. А организации не видно.
Е. Л.: Мы сейчас воспитываем новое поколение пассионариев, создаем партию, которая по-настоящему будет действовать. Поэтому нас так ненавидят и всеми мерами борются с нами, вплоть до откровенной лжи. Вот, например, недавно по радио говорили о том, что «Русский прорыв» распался и что мы отказались от сотрудничества с Анпиловым и Баркашовым. Я заявляю, что это откровенная ложь! Нам не удавалось устроить ни одного концерта в течение всего времени в Москве, так как было сверху указание — никаких концертов для нас. Чёрный список. Вообще ценность движения определяется его способностью действовать. За нами пойдут люди, если они увидят, что мы делаем своё дело честно, что мы не подведём и не предадим. Вот так. Поэтому у нас есть определённый авторитет у разных возрастов — потому что мы делаем это честно и на всю катушку.
Д. А.: А вы не боитесь стать для нынешнего режима мишенью, чтобы на вас показывать, а при случае — спровоцировать на что-нибудь, и под это дело окончательно всё задавить?
Е. Л.: Им пока это невыгодно. Мы сразу станем героями, даже не просто героями, а супергероями, типа Талькова. Кто такой был Тальков? Это вообще какой-то попсовик, который «Памяти» симпатизировал, только и всего. К тому же не будет нас, так появятся новые. В драке нельзя уступать. Побеждает сильнейший. Главное — действовать, можно, конечно, ошибиться, но это не значит, что не надо пытаться. Мао хорошо сказал, что нужно сто раз проиграть для того, чтобы один раз победить. Ну проиграли мы, может, и то, что мы делаем сейчас, тоже проиграем. Но какое-нибудь следующее поколение, учтя наши ошибки, сделает так, как надо. А надо всё разработать, пусть даже ошибиться для того, чтобы все это поняли.
Д. А.: Мне хотелось бы у тебя про КПРФ спросить. Готовая структура, известная всем, и название у неё лучше не придумаешь, отражает всю идеологию. Надо, чтобы люди в ней видели серьёзную партию, а не кучку экстремистов. Партию, которая может и на выборах победить, и в революции.
Е. Л.: Если Зюганов придет к власти, то он, я думаю, немногим от Ельцина будет отличаться. Этот человек отрицает революционный подход.
Д. А.: Но на сегодняшний день он хоть как-то политизирует массы, этих самых обывателей.
Е. Л.: У меня вообще позиция другая. У меня самый категорический принцип. Я не считаю обывателя за человека. Те, кто хладнокровно смотрел на расстрел, — это не люди, с ними можно делать всё, что угодно, их уже не политизируешь. Массы выбирают всегда Сталина, вождя, идея эта просто очевидная, я знаю по концертам. Как я строю концерт? Концерт должен быть насилием над ними. Если ты оказываешься слабее их, они начинают кидать в тебя бумажки, всякую дрянь, кричать: «Пошёл вон!» — понимаешь? И нужно сделать так, чтобы они действовали, как ты хочешь, они приходят на концерт именно за этим, чтобы получить энергию — сильную, солнечную энергию, мощную. В политике то же самое, поэтому побеждает всегда экстремист. Ленин действовал отнюдь не как меньшевик, а самыми жёсткими радикальными методами. Просто так свою власть буржуазия не отдаст. А ведь революция совсем не обязательно кровавая, она может быть и «бархатная». Это просто резкая смена одного строя на другой. И вообще главная революция начинается уже после прихода к власти. А без революции, путем эволюции, медленного перетекания из капитализма в коммунизм пройти невозможно. В лучшем случае получится какой-нибудь шведский вариант.
Д. А.: Коммунизм — это не экономика, можно хоть всю экономику сделать государственной, коммунизм от этого не появится.
Е. Л.: Для коммунизма нужна нравственная чистота. Наверное, это самое главное. Коммунизм — это вообще самая человечная идея, самая естественная. И вот момент очень важный: не обязательно, будет светлое будущее или не будет, дело в том, что нужно пытаться.
Мы здесь отстаиваем великие человеческие ценности перед огромной Вселенной, бесчеловечной, бесчувственной, безжалостной. Сейчас мы проигрываем на всех фронтах. На Западе уже живых не осталось. Единственное место, где ещё что-то возможно, — наша страна, народ наш сильный, отстаивающий высшие, именно человеческие ценности перед этой механической муравьиной цивилизацией, которая сейчас существует.
Сейчас нас теснят в родном доме. Если нас не будет, миру вообще конец. За нами остался кто? Третий мир, который на нас только молится. Все эти порабощенные народы, давно купленные и проданные. Единственное, что мы можем, — удержать наш фронт, где мы пока терпим поражение за поражением.
Почему мы так легко проиграли? Потому, что во времена Брежнева было долгое прозябание, «повышение материального благосостояния». Народ потерял мужественность, менталитет воина, солдата. Сталин в своей политике был прав. Он поддерживал такое состояние народа, которое позволяло ему в любой момент времени взять автомат, чтобы защищать нацию, государство, коммунистическую идею и побеждать.