Алексей Коблов – Сияние. Прямая речь, интервью, монологи, письма. 1986–1997 (страница 57)
— Егор, почему вы вообще решили вместе собраться и песни сочинять?
— Ради чего мы группу собрали? Да потому, что хочется услышать что-то новое. Так как вокруг нет ничего стоящего, сочиняешь сам то, что хочешь услышать. Я сам создал группу, которая мне нравится.
— То есть ты самодостаточен?
— В конечном счёте — да. Я от своих песен получаю удовольствие, ставлю кассету — и мне хорошо. Я слушаю «Сто Лет Одиночества» и плачу. Я понимаю, что это шаг…
— И как оно — сочинять? Тяжело?
— Конечно, сочинять — мучительное состояние. Мы вообще-то не являемся авторами в широком смысле слова, а скорее, проводниками, медиумами.
— То есть вы доступными средствами передаете некую информацию, идущую откуда-то извне?
— Точно. Ведь как я пишу — я вхожу в определённое состояние, и через меня проходит некий информативный поток. Это даже вдохновением назвать нельзя, это нечто другое. Начинаешь мучиться, болеть, несколько месяцев, полгода — не можешь спать, есть, ничего, доходишь до состояния, когда просто сходишь с ума. Это напоминает ситуацию, когда решаешь сложную задачу и никак не можешь решить, и вдруг в некий момент видишь: ответ-то лежит на полке, и неожиданно получилась песня.
— Вот как, оказывается, тяжко рождается искусство.
— Нет, мы не занимаемся искусством с точки зрения эстетической. У нас музыка нарочито примитивна. Рок для нас — это средство борьбы, шок, эпатаж, революция, прорыв в запредельный уровень. А если рок не революция (как у нас сейчас) — это уже, извините, эстрада, попс, это MTV… А ради искусства — уж лучше спортом заниматься.
Ну ладно, песни ГО — это средство борьбы. Но вышла книга «Русское поле экспериментов». В ней стихи Яны Дягилевой, Кузьмы Рябинова и твои. Интересно, как ты оцениваешь свои стихи. Мне, например, слышны в них отголоски поэтов Серебряного века, опоязовцев, обэриутов…
Так получилось, что обэриутов я поздно начал читать, уже после того, как многое сам написал. Введенского я для себя открыл году так в 89–90-м, не говоря уж о Кручёных и других. Я просто не знал этих поэтов. А откуда узнать — из статей наших ругательных, что ли?
Ну а что касается перекликов с ними — я вообще считаю, что в течение всей истории существования человечества есть несколько архетипов авторов, имеющих определённое состояние сознания. Кто видит мир и мыслит определённым образом, тому приходит на ум какая-то система образов — вневременных, внеэмоциональных. Вот так это и происходит.
— Это всё очень интересно. А что будет дальше?
— Дальше? Дальше будет новый альбом. Он называется «Родина». В него войдут наши новые песни и некоторые советские, к примеру, «На дальней станции сойду». Может быть, брат мой будет помогать. Между прочим, я рок-музыку услышал в возрасте 8 лет благодаря ему. (Старший брат Егора Сергей — авангардный джазовый саксофонист, у них с Егором прекрасные отношения — «полный консенсус по всем статьям» — в человеческом и политическом плане, что, увы, для Егора важнее.) Вот сейчас в Москву — записывать, а весной, быть может, к вам опять приедем — привезём новые песни.
— Что ж, спасибо, Егор, и за концерт, и за беседу. Надеюсь, твоя новая встреча с Воронежем не будет столь сумбурной. И — доживём до весны.
Я всегда был коммунистом
О нём говорят разное, одни с пренебрежением и плохо скрываемым раздражением, другие с фанатичным блеском в глазах. Не являясь ни тем ни другим, я просто сделал попытку, может быть, и не слишком удачную, разобраться, что же это за человек такой — Егор Летов. А насколько это получилось, судить уж вам.
Егор Летов. — Наша акция «Русский прорыв» — это попытка сплотить всю оппозиционно настроенную молодёжь на всех просторах нашей Родины, и, разумеется, это пропаганда наших взглядов. Конечно, властям это не нравится. Запрещали наши концерты в Москве по политическим мотивам, в других городах тоже бывало сложно. Но мы не собираемся отступать. Ведь мы не занимаемся шоу-бизнесом, как некоторые наши рок-звёзды, и мы привыкли к этому.
И я хотел бы заявить следующее: сейчас в некоторых средствах массовой информации просочились слухи, что я отошёл от коммунистических идей. Так вот — это неправда. Я всегда был коммунистом, я никогда не разрывал отношений ни с Анпиловым, ни с Баркашовым: более того, я считаю Анпилова самым подходящим для России в настоящей ситуации политическим деятелем. Запиши это обязательно.
ТП: Это ваши последние концерты?
Е. Л.: Да, последние в этом году. Потом вернёмся домой, будем репетировать, записывать свой новый альбом, который будет называться «Родина». В общем, пойдут обычные трудовые будни.
ТП: Твое отношение к религии, Богу…
Е. Л.: Я уже говорил об этом, но… В моём понимании истина начинается там, где кончается любая религия.
ТП: А какой путь спасения ты выбираешь — коллективный или частный?
Е. Л.: Я выбираю коллективный. Конкретно это в моих песнях. Я ведь давно уже честно сказал, что всех спасаю. Другое дело, что сейчас надежды почти не осталось.
ТП: И всё же, что в будущем?
Е. Л.: В будущем? Наша коммунистическая революция, разумеется.
ТП: А что ты вкладываешь в понятие «коммунистическая»?
Е. Л.: Если очень коротко, то это «русский коммунизм».
ТП: По Бердяеву?
Е. Л.: Да, так можно сказать.
ТП: Если вернуться к идее спасения. А что делать с теми, кто не хочет спасаться?
Е. Л.: Да, я по-разному думал, даже жалел их. А сейчас считаю, бить их надо. Если не понимают люди, что с ними ещё делать?
ТП: Скажи, если революция произойдёт и победит, то что будешь делать ты? Или же принцип «я всегда буду против» не сработает?
Е. Л.: Честно скажу, не знаю. Как-то и не думал об этом, дожить надо сначала. Хотя, наверное, буду заниматься своими делами. Но пока это не главное.
ТП: А что для тебя сейчас главное?
Е. Л.: Самое главное, это чтобы победила наша власть, только это.
ТП: Если отвлечься от политики, то такой вопрос. Многие, наверное, спрашивают: ты панк, конкретно, или нет?
Е. Л.: Понимаешь, что считать панком… Ведь, скажем, на Западе все настоящие панки, да все неформалы выступают против капитализма, против существующей системы. А у нас? Подожди, я скажу. У меня это просто в голове не укладывается. Как можно называть себя панком или хиппи и при этом поддерживать капитализм, поддерживать Ельцина? Я этого не понимаю, как такое вообще может быть.
А возвращаясь к вопросу — панк я или нет то в смысле противостояния, вхождения в оппозицию к существующему режиму — я панк, конкретно.
ТП: Скажи, твои музыкальные вкусы не изменились?
Е. Л.: Да нет. По-прежнему слушаю советскую эстраду всех годов и грандж, старые группы 60-х годов.
ТП: А как ты относишься к своим поклонникам, проблем не возникает?
Е. Л.: Бывает, конечно, но ведь они же все такие же, как я. Поэтому отношения нормальные. Я люблю письма писать, например. Люблю, когда мне звонят. — Но, извини, я устал очень из-за концертов, и вообще. Отдохнуть бы немного. Давай на этом закончим.
Конечно, я понимаю, что гораздо легче читать интервью с какой-нибудь поп-звездой о том, какой марки лимузин был ею приобретён после поездки в Штаты. Но что есть, то есть. Остаётся добавить, что разговор этот состоялся в Новосибирске почти сразу после концерта.
1995
Егор Летов:
На Западе живых уже не осталось…
Мы хотим предложить нашим читателям не совсем традиционный, спорный материал — сокращённую запись беседы с омским музыкантом Егором ЛЕТОВЫМ (лидером рок-группы «Гражданская Оборона» и движения «Русский прорыв»).
Егор Летов — безусловно, яркая личность в русском роке. В 1993 году он открыто заявил о своих коммунистических и патриотических убеждениях. Тогда же было создано движение «Русский прорыв», в которое помимо «Гражданской Обороны» входят рок-группа «Инструкция по выживанию» и рок-группа «Родина». В октябре 1993 года Егор Летов выступал у осаждённого Дома Советов, а в 1994 году — на первомайском митинге у МГУ.
В отличие от других наших «рок-бунтарей», Летов отказался участвовать в собственной распродаже, и, может быть, поэтому, несмотря на огромную популярность среди молодёжи, его имя практически исчезло со страниц «демократических» газет и экранов телевизоров.
С Егором Летовым беседует Дмитрий Аграновский, студент МГУ.
Д. А.: Первый вопрос, конечно, про обстановку в стране.
Е. Л.: Обстановка плачевная, очень удручающая. В течение 10 лет перестройки и всего того хаоса сменился менталитет нации, народа. Это — самое страшное и самое главное. Торжествуют энтропия, разложение сознания, разложение умов, причём в первую очередь следующих поколений, тех, которые идут за нами. Обычно действенная связь — это деды — внуки, а отцы выпадают. У нас сейчас произошёл разрыв этой связи, следующее поколение, которое идёт за нами, выпало полностью. Оно занимается торговлей в коммерческих ларьках, это лакеи. Поколение лакеев, потерявших даже малейшую связь с культурой, которая была до них. Не только с советской культурой, а вообще с русской культурой, национальной культурой. Поэтому сейчас приходится говорить о том, что когда у них появятся дети, то крепить связь нам придётся именно с ними.
Д. А.: А нынешнее поколение уже потеряно?
Е. Л.: Да, нынешнее поколение потеряно абсолютно.
Д. А.: Сейчас одна из главных мыслей, которую телевидение и «демократические» газеты пытаются людям вбить в голову, — всё, капитализм пришёл навсегда, Советский Союз разрушен навсегда, вы ничего не сможете сделать, сможете только приспособиться. А вот я был на встрече с Юрием Власовым, и он говорил, что ничего ещё не потеряно, что все государственные структуры можно восстановить, если к власти придут патриоты. Вообще я считаю, что всё, что происходит после 1985 года, — это должно было произойти в той или иной форме, чтобы люди поняли, что они имели и что потеряли. Мы сами и Белый дом в 1991 году ездили защищать, и за Ельцина голосовали, потому что тогда это было совсем по-другому.