Алексей Коблов – Сияние. Прямая речь, интервью, монологи, письма. 1986–1997 (страница 56)
В какой-то момент я понял: чтобы не сойти с ума, я должен творить. Я целый день ходил и сочинял; писал рассказы и стихи. Каждый день ко мне приходил Манагер, Олег Судаков, которому я передавал через решётку всё, что написал.
В один прекрасный момент я понял, что либо сейчас сойду с ума, сломаюсь, либо мне надо бежать отсюда. Например, когда выносят бачки, мусор, приоткрывают двери. Но бежать только для того, чтобы добраться до девятиэтажки, которая стояла поблизости, и броситься оттуда вниз. В основном так поступали пациентки из женского отделения, которые повторяли этот суицидальный маршрут почти ежедневно. Они ускользали из отделения, добегали до девятиэтажки и бросались. Дальше убежать было невозможно. Сибирь, Омск, морозы страшные.
Когда я до конца понял, что смерть рядом, это и дало мне силы выдержать. Во мне произошло некоторое расслоение. Я понял, что моё «Я» — это не сознание, это нечто большее. Я увидел в некоторый момент своё тело как бы со стороны, тело, которое не только болит, но на части рвётся. А при этом моё «Я» было спокойной светящейся единицей, которая находится где-то рядом с телом, но не то что вплотную с ним не связано, а вообще вечно, и сделать с ним никто уже ничего не сможет. В этот момент я получил самый глобальный опыт в своей жизни.
После этого я начал писать новые песни. Выйдя из психушки, я начал работать, получив твёрдое основание для своей дальнейшей деятельности. Возник цикл «Лёд под ногами майора», «Тоталитаризм», «Некрофилия».
В отношении моего опыта в психушке я бы использовал афоризм Ницше: «То, что меня не убивает, делает меня сильнее». Если это меня не убило, оно сделало меня сильнее. На невиданное количество каких-то единиц измерения «силы души».
После этого я понял, что я солдат. Причём солдат хороший. Понял я также, что отныне себе не принадлежу. И впредь я должен действовать не так, как я хочу, а так, как кто-то трансцендентный хочет. Этот кто-то может быть «народ», «силы», «весёлая наука дорогого бытия». Кузьмы не было, я был тогда один. И один записал все альбомы: «Некрофилия», и «Тоталитаризм», и другие. Все отказывались со мной играть. Со всех музыкантов взяли в КГБ подписки, где они подтверждали, что дела со мной иметь не будут. Я понял, что раз никого нет, надо всё делать одному. Достал инструменты, магнитофон, и на дерьмовой аппаратуре накладками записывал все альбомы. Нет, так нет, надо всё равно дело делать.
Так было до 1988 года. Меня в этом году вторично пытались забрать в психушку. Это было после фестиваля в Новосибирске. На этом фестивале мы решили выступить в качестве группы «Адольф Гитлер». Это был наш первый профашистский концерт.
Тогда уже пошли за санитарами, но…
Именно так все и было
Творческо-политическая автобиография (часть II)
Итак, когда в 1988 году мы дали наш первый профашистский концерт в Новосибирске в качестве группы «Адольф Гитлер» (в её состав входили мои друзья братья Олег и Женя Лищенко, один из которых, к сожалению, недавно умер), меня захотели во второй раз засадить в психушку, и мы с Янкой оказались в розыске. Мы были в «бегах» до декабря 1988 года, объездили всю страну, жили среди хиппи, пели песни на дорогах, питались чем Бог послал, на базарах воровали продукты. Так что опыт бродячей жизни я поимел во всей красе. Где мы только не жили — в подвалах, в заброшенных вагонах, на чердаках… В конце концов, благодаря усилиям моих родителей розыск прекратили и меня оставили в покое — к тому же начинался новый этап «перестройки», и диссиденты уже никому не были нужны. Помимо того, я был уже широко известен, давал постоянно концерты… Тогда, в 1998 году, я опять-таки лично записал альбомы «Так закалялась сталь» и «Всё идёт по плану». Ну а дальше, весь 1989 год мы проездили на гастролях, играли, сочиняли. Тогда возник первый состав «Коммунизма» вместе с Олегом Судаковым и Кузьмой. Наверно, для нас это было самое плодотворное время.
Но в 1990 году я понял, что необходимо либо выскочить из этого потока, либо невиданным усилием воли обратить его в другую сторону, ибо в восприятии нашего творчества началась самая настоящая инерция, имеющая к тому же самый коммерческий характер. На концерты начали ходить определённые люди, знающие, что они увидят… Тогда мы решили сменить всё: мы разошлись, распались. В течение лета я в одиночку записал альбом «Прыг-скок». Я считаю, что сама песня «Прыг-скок» — одна из лучших вещей, что я сделал в жизни. Она возникла почти как шаманский ритуал: мы решили с Кузьмой провести трансцендентный опыт, включить огромную бобину на девяностой скорости и играть в течение многих часов беспрерывно. И часа через четыре из меня пошли, как из чудовищной огромной воронки, глубоко архаические слова — слова, рождённые даже не в детстве, но в том состоянии, которое существовало даже до моего рождения. И эти тексты я едва успевал записывать — из меня шёл и шёл поток… Я не знаю, где я в действительности находился в то время. В результате такого страшного опыта вышла эта песня — «Прыг-скок».
После этого начались мои метафизические поиски, которые продолжались до 1992 года. Я разрабатывал те принципы, которые были заложены в песне «Прыг-скок», и доводил их до полного логического завершения. Таким завершением явился альбом «Сто Лет Одиночества». Эти поиски были связаны с ЛСД, с медитацией, с дыханием и со всевозможной трансцендентной работой. Окончание этого периода совпало с октябрьскими событиями. Тогда мне окончательно стало ясно, что нужно опять возвращаться в жизнь, в реальность. Дело в том, что мы стали уходить в такие области, которые требовали всё более и более углублённого мистического опыта. Следующим шагом после «Ста Лет Одиночества», о котором я подумывал, мог быть уход в горы, в леса, и дальнейшее занятие духовной практикой. Однако события 1993 года поставили меня на место, заставили устыдиться собственного индивидуализма. Когда мы приехали в Москву и увидели то, что происходило около Белого дома, то поняли — наше место здесь, среди людей. Мы должны теми методами, которые нам даны, всеми нашими знаниями, всей нашей энергией работать на благо этого общества. Поэтому я окунулся в политику, принял участие в акции 19 октября 1993 года, когда познакомился с Александром Дугиным и другими замечательными людьми. И не собираюсь это дело прекращать.
Я никогда не симпатизировал демократам, то есть буржуям. Та война, которую мы вели в 1987 году, была в первую очередь борьбой трансцендентной. Дело в том, что у меня всегда было стремление довести ситуацию до предела, до того момента, когда тебе угрожает смерть. Добиться того, чтобы сама реальность, эта тотальная чудовищная тирания «князя мира сего», предприняла активные действия для твоего уничтожения. Ибо только в этом состоянии ты можешь проверить, действительно ли ты чего-то стоишь, чего-то можешь, — в состоянии войны, когда ты на волоске. Любая власть — это тираническая Система, осуществляющая произвол во имя «князя мира сего». Тогда это была брежневская, «коммунистическая» система. Нужно было действовать настолько эпатажно, чтобы им не оставалось ничего другого, кроме как начать тебя сажать, убивать и так далее. Поэтому мы сразу стали петь издевательские песни про Ленина, коммунизм, и это было не что иное, как подсознательное стремление довести ситуацию до полного завершения. Конечно, мы пели не ради того, чтобы восторжествовала какая-то демократия или чтобы у нас настал капитализм. Про это даже речи быть не может. И нам, собственно, удалось то, чего мы хотели, другое дело, что сейчас это косвенно по нам очень сильно бьёт.
Безусловно, моё занятие политикой не только не противоречит, но чем дальше, тем больше помогает метафизической стороне моих поисков. Я понял, что сам отход от реальности можно уподобить одному из путей реализации в буддизме. Там есть путь личного спасения и путь спасения коллективного. Мне нужно было несколько лет идти по пути личного спасения и во многом пройти его, чтобы понять, что это — не мой путь. Я бы мог этого добиться, но я выбрал именно второй путь, путь коллективного спасения, потому что это — глобальная единственная истина, ибо путь личного спасения не просто тупик, он ведёт в места гораздо более страшные. Это я знаю как человек, испытавший этот путь. Это — путь одиночества.
Егор Летов
Егор Летов. «Гражданская Оборона»:
То, что мы всё время делали, — это попытка не победить, а хотя бы выстоять
В происходящее верилось с трудом. Ещё бы — вечный и великий оппозиционер, крутейший панк, главный «политик» русского рока — Егор Летов приезжает на гастроли, спокойно даёт интервью телеканалу, разговаривает с прессой. А ведь ещё несколько лет назад такое и представить себе было невозможно. ГО избегала больших залов (там слишком много «чужих»), категорически не общалась с официальной прессой, а уж услышать эту омскую группу по телевидению или радио — это вообще нонсенс. Но времена меняются, люди тоже. Изменился и Егор. Немного, но изменился. Жаль только, что собравшиеся 17 ноября в ДК им. 50-летия Октября поклонники ГО этого понять не смогли, а точнее, не захотели. Естественно, что на таких концертах 99 % зрителей — не просто слушатели, а свидетели и участники некоего энергетического обмена. А энергия била через край. Классно, конечно, когда все вместе и все эмоции на длине одной волны, но зачем же при этом буйствовать и крушить мебель вокруг себя? Я, например, очень хотела услышать «Свободу» и «Евангелие» из последнего альбома ГО «Сто Лет Одиночества», о чём и сказала Егору после концерта. Мне объяснили, что вот Манагер (Олег Судаков. —