Алексей Коблов – Сияние. Прямая речь, интервью, монологи, письма. 1986–1997 (страница 55)
RF: А Ревякин — не как птица поёт?
Е.: Нет, отнюдь. Он поёт как Дмитрий — как его по отчеству? — Батькович Ревякин, который крайне сумбурно и суетливо навалил зачем-то кучу малозначительных, непрожитых слов. Я имею в виду его последние, недавние опусы.
RF: На какой музыке ты сам вырос?
Е.: Это американский гаражный панк 60-х… Мне нравятся такие, например, группы, как МОНКС или СОНИКС.
RF: А из современных групп кто-нибудь нравится?
Е.: Сейчас на Западе, по-моему, идет одна эклектика. Нового ничего не возникает, всё одно и то же… Не в смысле формы, а в смысле содержания — сейчас рок никакого содержания не имеет. А в нашей стране рок изначально был не музыкой, а чем-то вроде религии. В отличие от Запада, где на нём все всегда деньги зарабатывали… Мы представляем собой тоже, скорее, религиозное движение.
RF: А что появится ещё на пластинках из ГРАЖДАНСКОЙ ОБОРОНЫ?
Е.: Будет «Русское поле экспериментов». Будут выходить компакты и кассеты. Идея пластиночная на Западе закончилась, а у нас нет системы дистрибуции, и пластинки делать и распространять очень тяжело. «Сто Лет Одиночества» мы выпускали больше полугода. Так что кассеты будут — чтобы люди слушали, а компакты — как бы для искусства.
RF: В этой связи, можно сказать, происходит возврат к магнитофонной культуре, что была у нас прежде…
Е.: Да-да-да, это точно совершенно…
RF: Тебе сейчас приходится больше бывать в Москве или дома, в Омске?
Е.: Много приходится бывать в Москве, очень много дел. Но сочинять я могу только дома. Я живу рядом с лесом, много там гуляю, и вот там всё и сочиняю.
RF: Егор, ты обычно критически относишься ко всем интервью с тобой, которые публикуются в прессе — например, интервью в журнале «Смена»?
Е.: Да я просто не давал этого интервью. Был один человек, который сочинил всё это интервью и отослал его туда. Он мне потом прислал письмо, извинялся, писал, что сделал это в порядке концептуальной акции.
RF: Ну а в третьем номере «Контркультуры» — «Двести лет одиночества»?
Е.: А это я сам писал вообще. Наверное, самое лучшее интервью — это интервью с самим собой. Потому что вопросы задаёшь насущные, на которые хочешь ответить. Хотя вот эта беседа — она хорошая была.
RF: А куда вы двинетесь после питерских концертов?
Е.: Следующее по плану у нас выступление — в Ставрополе. Это будет очередная акция из цикла «Русский прорыв».
На сцене Дворца молодёжи Егор Летов в первый вечер, 2 июля, выступил сольно, «в акустике», во второй — совершил некое «электрическое действо», где приняли участие группы РОДИНА с Олегом Манагером Судаковым и ИНСТРУКЦИЯ ПО ВЫЖИВАНИЮ, где в отсутствие лидера Романа Неумоева пел бас-гитарист Аркадий Кузнецов. Набравшиеся ползала питерских панков, собственно, и не ждали от сибирских гостей особой виртуозности, зато рёва децибелов, драйва и кайфа грузили хоть отбавляй, а главное — возникало давно забытое сладкое чувство участия в чём-то безумно запретном. Впрочем, объективности ради следует заметить, что содержание исполненных песен не соответствовало заявленной идеологической установке. Сюрреалистический юмор таких строчек, как «заслуженный господь краснознаменного страха» или «сталинградская битва озверевшей похоти», мягко говоря, не укладывается в каноны социалистического реализма. И — замечательно: слишком уж часто поэты в любезном отечестве норовили наступить на горло собственной песне! Егор Летов — искренний и талантливый человек. Думается, что пока его песни непосредственно не вызывают социальных эксцессов и кровопролития, он, по законам правового государства, имеет право в художественной форме выражать собственное мировоззрение. И если это стимулирует его творчество, то пускай он агитирует хоть за переселение австралийских аборигенов на Северный полюс! Слава Богу, этого недостаточно для всамделишной политической программы…
Но не только оппозиционная и «маргинальная» пресса писала о Егоре и ГО. По привычке к нему обращались и профильные музыкальные издания, в которых часто работали бывшие участники советского самиздата, успевшие ещё в те времена познакомиться с Летовым. Для очень многих из них его политическая деятельность и лихие высказывания были неприятной неожиданностью, Егор и тут пошёл против мейнстрима — большинство других отечественных рок-музыкантов вполне успешно вписались в новые реалии, став их частью.
Именно так все и было
Творческо-политическая автобиография (часть I)
Началось всё в 1982 году. Когда я приехал из Москвы и решил собирать свою команду. Мыслил я следующим образом: предпосылка творчества — это наполнение некоего резервуара, скажем, стакана. Первую половину жизни человек наполняет себя чужой информацией. Но приходит момент, когда она должна хлынуть через край. Вот и я до 1983 года занимался тем, что собирал информацию. Много читал, смотрел фильмы, слушал музыку, изучал философию, разные духовные практики. Но творчество начинается тогда, когда вокруг тебя, вне тебя нет того, что бы ты хотел увидеть или услышать. Я постепенно пришёл к тому, что хотел услышать определённую музыку и определённые тексты. Но так как их в реальности не нашлось, я был обязан их создать сам. Не было в то время группы, которая бы меня удовлетворяла, и поэтому я сам сделал группу, которая меня удовлетворяла.
Сначала группа называлась «Посев»; это было самым эпатажным названием, которое можно было придумать в то время. Мы ещё не слышали тогда панк-рока; такого понятия в нашей среде ещё не было, но когда мы начали играть, то оказалось, что это и есть истинный «гаражный панк». В чисто выраженном виде, ультра-панк.
Вскоре группа распалась. Не то чтобы даже распалась, но просто изменился её состав. Тогда-то и появился «Кузьма» Рябинов, который играет со мной до сих пор. Так родилась группа «Гражданская Оборона». Это название возникло и случайно, и не случайно. Мы перебирали кучу самых эпатажных названий, считая, что сейчас работает только то, что «через край», что носит самый радикальный характер, не вписывается ни в какие рамки. У меня по случайности висел на стене плакат с надписью «Гражданская Оборона». Вот я и предложил в некий момент это название. Все тут же заорали, захлопали. Это название можно было объяснить и логически, как-то ещё, но оно отражало суть того, чем мы являемся и до сих пор.
В течение всех этих нескольких лет я пытался это название изменить. Была версия «Враг Народа», от которой я быстро отказался. Когда мы почувствовали, что вокруг нас начинается коммерциализация нашего творчества, мы тут же решили сменить вывеску. В другой момент был вариант назвать группу «Егор и Опизденевшие». Но в конце концов мы снова вернулись к понятию «Гражданская Оборона».
Когда мы начали играть, эпатаж носил характер чисто футуристический. В первых двух альбомах группа исповедовала чистый абсурд и футуризм. Абсурд как принцип максимального бунта по отношению к логической реальности. У нас даже песня была «Кто ищет смысл». Мы занимались такими разработками в течение нескольких лет. У меня осталось много стихов, не вошедших в сборник «Русское поле экспериментов», которые я собираюсь издать сейчас. Это — сугубо фонетические разработки. Этим же занимался и Кузьма. Тогда были записаны первые альбомы «Поганая молодёжь» и «Оптимизм».
С середины 1985 года наша эпатажная деятельность стала так или иначе носить политический характер. Поскольку реальность была воплощена в определённые политические формы, для её преодоления, для того, чтобы пробить стену, для этого пришлось действовать на политическом уровне, хотя мы к этому тогда ещё не были готовы. Ни сознательно, ни энергетически, никак. Тогда мы записали первые две песни, которые можно считать антисоветскими.
В конце 1985 года грохнул взрыв. Тогда-то нас всех и повязали. Кузьму забрали на два года в армию, хотя он в армию идти не должен был, у него сердечная недостаточность. Меня же отправили в «психушку». Пока не началась перестройка, меня оттуда выпускать не хотели. Там я провёл три месяца.
Я находился на «усиленном обеспечении», на нейролептиках. До психушки я боялся того, что есть некоторые вещи, которых человек может не выдержать. На чисто физиологическом уровне не может. Я полагал, что это будет самое страшное. В психушке, когда меня начали накачивать сверхсильными дозами нейролептиков, неолептилом — после огромной дозы неолептила я даже временно ослеп — я впервые столкнулся со смертью или с тем, что хуже смерти. Это лечение нейролептиками везде одинаково, что у нас, что в Америке. Всё начинается с «неусидчивости». После введения чрезмерной дозы этих лекарств типа галоперидола человек должен мобилизовать все свои силы, чтобы контролировать своё тело, иначе начинается истерика, корчи и так далее. Если человек ломается, наступает шок; он превращается в животное, кричащее, вопящее, кусающееся. Дальше следовала по правилам «привязка». Такого человека привязывали к кровати, и продолжали колоть, пока у него не перегорало, «по полной». Пока у него не возникало необратимого изменения психики. Это подавляющие препараты, которые делают из человека дебила. Эффект подобен лоботомии. Человек становится после этого «мягким», «покладистым» и сломанным на всю жизнь. Как в романе «Полёт над гнездом кукушки».