Алексей Коблов – Сияние. Прямая речь, интервью, монологи, письма. 1986–1997 (страница 54)

Е.: А третий говорит не «Я чувствую», а «Мы чувствуем». Мы — Солнце, мы — Земля, мы — небо, мы — деревья, мы — люди. Вот так-то. Вот я так рассуждаю. Когда я говорю «я», для меня это и те, кто был у стен Белого дома, и все наши. Это «я» можно начинать от Христа. «Я» — это революция ’17года, «я» — это Пугачёв, Достоевский и так далее. Это единый фронт, который мы представляем собой. Единая энергия, единая сила, единое движение. Каждый — частный случай воплощения нас на этой Земле. Мы — медиумы, проводники этой энергии. Живуче лишь то, что имеет костяк — в государстве это религия, вера, культура. Страна наша на самом деле не развалилась, все осталось по-прежнему, люди ездят куда хотят, живут и воюют на едином пространстве. Формально есть игры верхушки, каких-то местечковых националистов, но всё это кончится очень скоро. Мы были недавно на Украине, нас там очень хорошо принимали, концерты прошли на «ура»… Мы много разговаривали с людьми — и на улицах, и в транспорте, я могу точно сказать: люди ждут только одного: когда произойдёт объединение, потому что то, что мы сейчас имеем, — это нонсенс какой-то…

RF: И каким путем произойдёт эта новая революция? Насильственным?

Е.: Несомненно, насильственным, потому что буржуазия власть никогда не отдавала и не отдаст без крови…

RF: Разве у нас у власти буржуазия?

Е.: Да, потому что ещё брежневский режим был у нас капиталистический, государственный катаклизм, а никакой не социализм, там, не коммунизм. Народ до сих пор находится в заблуждении — кто, например, сейчас к власти пришёл, в результате горбачёвской перестройки. Но и то начинают понимать, насколько я вижу. Если к власти придём мы, будет несколько очень тяжёлых лет, а потом будет диктатура пролетариата…

RF: Какой же нынче пролетариат?

Е.: Это — народ, люди, живущие на минимальную зарплату. Это — ребята, которые приходят на наши концерты.

RF: В фильме Алана Паркера «Стена» показана власть рок-музыки, исполнителя на сцене, над массами: рок объединяет людей в колонны, которые готовы разрушать, убивать. Таких людей можно использовать, чтобы привести к власти кого угодно.

Е.: Да, я согласен.

RF: Это хорошо или плохо?

Е.: Это не хорошо и не плохо. Это нормально.

RF: А если рок-исполнитель приведёт к власти не того человека?

Е.: Это будет его вина. И отвечать за это придётся ему. Вообще — к власти приходит не тот, кого направляют. К власти приходит народ, он выбирает какого-то своего представителя и ставит его у власти. Государство не стоит без иерархии, без определённого стеснения некоторых там… Тем более, такое государство, как наше, потому что наш народ изначально свободен. У нас сложилась необыкновенная языковая культура — такая, какой в мире не имеет ни один народ. Сама речь народа, его мышление носят характер искусства. Это поэзия. В результате человек изначально имеет столь неограниченную духовную свободу, что ежели он ещё имеет свободу физическую, то начинаются анархия и хаос. Что и произошло при перестройке. Поэтому для того, чтобы государство определённым образом существовало, чтобы не допустить тотального разложения, нужна определённая жёсткая схема — полицейской её можно назвать или, там, иначе… Это просто специфика нашего народа, нации. И народ этого желает совершенно однозначно. Потому что сейчас уже везде говорят: когда же придёт сильная рука? Когда же будет порядок наведён?

RF: Егор, тебе не кажется, что при «сильной руке», типа Сталина, тебя бы сразу же расстреляли? Потому что конкретно ты, твои песни — это голос личности незадавленной, свободной изнутри…

Е.: Я представляю собой не личность, а мой народ. И мы себе не принадлежим. Иначе, наверное, я бы в ’85-м просто испугался и перестал делать то, что делаю. Потому что было действительно страшно.

RF: Не мешает ли политическая чехарда твоим творческим планам?

Е.: Нет, абсолютно. Более того, наоборот, помогает. Мы готовим новый альбом, он будет называться «Родина».

RF: Есть ли у тебя песни, написанные с той позиции, которую ты сейчас не разделяешь?

Е.: Есть, множество. В чём была раньше наша задача? Когда ещё при Брежневе мы начали воевать, у меня сомнений не было — бороться или нет. Но ради чего? Не ради демократии. Ради того, чтобы восторжествовали принципы равенства, братства, справедливости. Христианские принципы. У меня не было сомнений в том, что брежневский режим будет ещё долго у власти — во всяком случае, на мой век хватит. И мы решили бить в самые болевые точки — попирая такие священные символы, как «Ленин», «коммунизм» и т. д. Для того чтобы всё работало, нужно было делать всё максимально эпатажно — и мы начали в самой жёсткой форме — с матом, с ненастроенными гитарами… И это сработало в самую «десятку»…

RF: До сих пор срабатывает, будь уверен…

Е.: Я и сейчас считаю, что побеждает тот, кто игнорирует и чужие, и свои собственные законы. Только так можно докричаться. Однако теперь былой «антисоветизм» пребольно бьёт по нам самим — своими последствиями.

RF: Тебе не кажется, что то, что ты сейчас делаешь, как бы отрицает твоё прежнее творчество?

Е.: Есть люди, которые играют по правилам, и есть те, кто попирает любые законы. Если уж совсем обобщать, то мы представляем собой определённую энергию… Мы все, включая наших фанов, — люди, которые играют не по правилам, которые живут поперёк. Это люди, которые могут позволить себе нечто такое, чего не может обыватель, — люди, готовые на подвиг, выражаясь патетически.

RF: Лев Гумилёв, называвший таких людей пассионариями, писал, что такие быстро исчерпывают себя, не успевают пожать плоды своих действий…

Е.: А это неважно, кто плоды пожинает, каждому — своё. Я, например, не желаю плоды пожинать, мне это неинтересно. Пусть этим кто-нибудь другой займётся.

RF: Егор, но ведь раньше ты не пел напрямую «долой Брежнева», например. А в нынешнем творчестве?..

Е.: Нет, конечно, лозунгов у меня и не было, и не будет. Я же сказал уже, что понимаю под самим собой. Я не являюсь автором. Автор — вообще один, быть может, два. У Достоевского, например, и у меня — один, так же как у Лимонова, у Генри Миллера, у Маяковского…

RF: А может случиться так, что лет через пять ты скажешь про сегодняшнее своё творчество то же, что сейчас говоришь о ранних песнях?

Е.: Я был молодой и использовал те символы, которые сегодня использовать бы не стал. Мне уже тридцатник. Теперь я знаю цену слова: сейчас мы пожинаем плоды прежней безответственности — например, даже и ваши вопросы об этом говорят. Вот Роман Неумоев, у него была песня «Никто не хочет бить собак». Там была строчка: «Я подамся в жиды, педерасты, поэты, монахи — всё, что угодно, лишь бы не нравиться вам». Сейчас он спел на концерте в Москве: «Я подамся в попы, коммунисты, фашисты, казаки…»

RF: Тебе не кажется, что это — продолжение старой линии: «При любом режиме я — анархист»?

Е.: Может быть, потому что любой режим как воплощение эволюции — он всегда ущербен, через некоторое время он перерастает в свою противоположность, как это произошло с брежневским режимом. Но это не страшно.

RF: Ты не думаешь, что на твоём энтузиазме, горбе, к власти могут приехать какие-нибудь карьеристы?

Е.: Конечно, могут. Но это неважно. Ведь главное — ради чего всё? Чтобы произошло торжество Правды. Например, то, что Христос имел в виду, не воплотилось в современном христианстве. Всё, что угодно, может произойти… Но важно, что — вот раз не удалось, два не удалось, три… Это не значит, что не нужно пытаться — на сотый раз всё удастся. Есть хорошая цитата Мао Цзэдуна: «Нужно сто раз проиграть, чтобы единожды победить». Так оно и будет.

RF: Красивая у тебя гитара, вся в наклейках — расскажи про неё…

Е.: Ну, она у меня уже года четыре… Это просто видоизмененная «Музима», старая немецкая гитара, вот и всё… Я воспитан на музыке 1960-х, до сих пор её слушаю — и советскую эстраду в том числе. Мне эта эстетика близка, поэтому и гитара такая.

RF: Твои музыкальные пристрастия? Сегодня, например, в нашем городе ещё Джон Маклафлин выступает — не хотел бы послушать?

Е.: Ну, джаз-рок — это вообще не музыка: это недо-джаз и недо-рок. И не Чарли Паркер, и не Колтрейн, и не мы, естественно — какая-то полукабацкая эстрадная музыка, которую играет белый человек. А белый вообще не может джаз играть…

RF: Как ты относишься к творчеству брата?

Е.: Очень хорошо, у нас с братом вообще по всем статьям полный консенсус, и в политическом смысле в основном тоже. Его, к сожалению, не было в Москве во время наших концертов, но он, возможно, будет записываться на нашей следующей пластинке.

RF: Егор, ты сказал, что тебе не нравится ничего из того, что есть сейчас в отечественном роке. НО, помнится, раньше ты хвалил то, что делал Дмитрий Ревякин…

Е.: Сейчас с ним что-то произошло, после его болезни. Человек изменился, и, похоже, необратимо.

RF: Тебе не нравятся его эксперименты со словом, в духе Хлебникова?

Е.: У Хлебникова это всё красиво и работает, а у Ревякина нет. Хлебников понятен. Поэзия должна быть понятна, ясна.

RF: А Кручёных тебе, например, понятен? Нравится его «заумь»?

Е.: Очень нравится. У заумников такой принцип был, что поэзия должна работать на подсознательном уровне, фонетическом… Образ должен быть — как журчание ручья, как птичье пение…