Алексей Коблов – Сияние. Прямая речь, интервью, монологи, письма. 1986–1997 (страница 53)

RF: Не кажется ли тебе, что общинность — это первая фаза развития индивидуального? Вот на Западе такую фазу прошли, и теперь развивают культуру индивидуального…

Е.: А индивидуальной культуры быть не может. Потому что индивидуальными могут быть только рождение или смерть. Все ценности, если они чего-то стоят, — надличностные, надэгоистичные. Всё, что носит характер эгоистический, — даже по христианским понятиям — является сатанинским, ибо несёт отчуждение.

RF: Если, например, взять западный протестантизм, то у них Бог вознаграждает на Земле, то есть успех земных дел, преуспевание — это знак благости Божьей, которую человек снискал своим индивидуальным трудом.

Е.: Во-первых, нужно сразу разделить, что есть Земля, а что есть небо. Князь мира сего — известно кто. А царство Божие, оно не от мира сего. Поэтому на Земле, если кто за что и вознаграждает, то уж никак не Бог. А что касается построения коммунизма — так это было невиданной доселе, героической попыткой построить Царство Божие на Земле. И я думаю, она не провалилась, ведь самый факт того, что это однажды удалось в ’17 году — знак, что это может удаться и в будущем. У нас все изначально носило характер православный, христианский. И революция имела, в первую очередь, характер мистический, метафизический. Когда произошла революция, крестьяне отдельных деревень думали, что смерти больше не будет. И когда кто-то у них однажды помер, они поняли: что-то здесь не то. То есть революция для них имела характер религиозный, и именно поэтому — они тогда и победили!

Е.: То, что сейчас происходит, это, видимо, второй виток революции. И я думаю, что мы и сейчас победим. А если сейчас не удастся, то победят наши наследники. Этот процесс начался, и он необратим. Поэтому весь мир на нас смотрит, все живые народы молятся на нас, потому что только отсюда придёт освобождение.

RF: Какие народы?

Е.: Все. От Африки до Аляски.

RF: Это вопрос спорный. Скажем, американцам расставаться со своими ценностями вряд ли захочется, да и незачем…

Е.: Американцы не народ. Америка — это страна эмигрантов, которые покинули свою Родину, свою культуру… Они не создали своей Родины, это псевдонация, и у них псевдопатриотизм. Это кучка отбросов со всего мира, которые собрались вместе и построили Вавилон, чтобы обдирать окружающих и зарабатывать деньги.

RF: Зачем же называть людей отбросами?

Е.: Потому что они уехали со своей родной земли. Человек силён и жив только своей землёй. Все песни мои складываются от того, что я хожу по своей земле и дышу этим воздухом.

RF: Но ведь Сибирь была завоевана русскими только в XVI веке — теми людьми, которые тоже уехали из своей страны, покорили местное население…

Е.: Да, это принцип империи.

RF: Значит, русские в Сибири — это тоже отбросы, как и эмигранты в Америке?

Е.: Русские не эмигрировали. Они приумножили территорию России, они не ехали куда-то в другие места, чтобы обосноваться ради каких-то своих эгоистических интересов, как это было в Америке. Россия изначально приумножала свою территорию. На чужой земле колонию организовать невозможно, все колонии закончились — и в Африке, и в Азии, везде. Потому что колония — это неживучая форма государственности. Народ живет только на своей земле, жив своей землёй, своей культурой. А она у нас — такова, что к нам присоединились и будут присоединяться все окраинные народности.

RF: — Ты читал статью, которую написал о тебе С. Гурьев в «Музыкальном Олимпе» (январь 1994 года)?

Е.: Да, видел, дурацкая статья.

RF: Какие у вас сейчас личные отношения?

Е.: Да, как ни странно, неплохие. Он приходил на наш концерт, который мы давали в Москве. Я ему высказал, что думал. Не нравится мне там его позиция. Ибо правда — одна. А Гурьев выступает с позиции относительной правды: с одной стороны, это хорошо, с другой — плохо. Это позиция типичного интеллигента. А интеллигенция — это сейчас, кстати, самая ненавистная прослойка для нас, для нашего движения.

RF: Зачем же так? Егор, ты ведь и сам принадлежишь к интеллигенции!

Е.: Все идеи, идеалы интеллигенции для меня просто отвратительны. Можно ли Лимонова назвать интеллигентом?

RF: Можно. Интеллигент — это просто тот, кто занимается не физическим, а умственным трудом. Вот и всё…

Е.: Хорошо, но тогда, значит, произошел явственный раскол в творческой интеллигенции. Есть демократическая, которая изначально была номенклатурной во времена брежневского режима, ибо была у кормушки… И есть патриотическая интеллигенция, которую сейчас представляем мы.

RF: Вот этот самый плюрализм и есть завоевание последних лет.

Е.: Не считаю это завоеванием.

RF: Почему?

Е.: Это скорее разложение…

RF: Прежде бы тебе не позволили вообще высказываться.

Е.: А мне не надо, чтобы мне что-то позволяли. Свобода — состояние внутреннее, а не внешнее. Это внутреннее ощущение человека — когда ты можешь себе позволить говорить и делать все, что ты хочешь. Если уж в ’85 году за мои слова меня в психушку сажали, Кузьму, нашего гитариста, на Байконур сослали — значит, стоило слово чего-то. Значит, живое было слово. И нас слушали, и понимали. Сейчас, в результате перестройки, понятие свободы слова у нас нивелировалось, как и на Западе, до положения болтовни. Произошла нивелировка всех ценностей. Это — ужас, это — состояние, какое предшествует глобальным природным катаклизмам — так было и перед потопом. Потому что природа за такие вещи жестоко карает. Когда дом горит, тут не до взаимных претензий — нужно всем объединяться и тушить пожар. Ситуация в стране такая, что нужно все силы положить, чтобы остановить процесс разложения, хаоса и смерти.

RF: К сожалению, мы, русские, не умеем учиться у истории — всё время повторяем одни и те же ошибки…

Е.: А не надо у истории учиться, её надо создавать. История — это пластилин, глина. Учиться у истории — это всё равно что двигаться по инерции. А жизнь собой представляет движение вперёд, за смерть. А её бояться не надо, и крови тоже, потому что страдание — оно очищает. Просто так никогда ничего не бывает. Каждый получает ровно столько, сколько он заслуживает. Наша страна тоже заслужила то, что она сейчас имеет. Жесточайший урок, зубодробительный.

RF: Как же так? Егор, вот ведь твой любимый писатель Достоевский в «Братьях Карамазовых» писал, что он отказывается строить грядущее счастье для всех на слезинке одного-единственного ребёнка.

Е.: Достоевский много чего написал. Весь принцип его сочинений — это полифония персонажей, героев и мотивов. Он писал, что каждый герой абсолютно прав в своей правоте… Диапазон между адом и раем у него столь широк, поэтому я и считаю, что это писатель просто гениальный.

RF: Хорошо, а ты сам разделяешь воззрение, что нельзя строить общее счастье на слезинке ребёнка?

Е.: Нет, не разделяю. Потому что своё счастье человечество строит на собственных слезах. Человечество в крови, несчастьях и страданиях создаёт невиданный храм…

RF: Но это — на своих слезах, а у Достоевского — слёзы невинного дитяти!

Е.: Ну, есть хорошая фраза «Лес рубят — щепки летят»… Есть цели, которые выше, чем цели эгоистические и частные. Я готов брать на себя ответственность за чужие жизни, для того, чтобы через три-четыре поколения… Я считаю, что можно убить человека, чтобы десяти стало лучше.

RF: Возвращаясь к Достоевскому — так считал и Раскольников…

Е.: Ну, Раскольников всё-таки оказался слабым… Необходимо брать на себя полную, великую ответственность. Вот ГКЧП в ’91 году — совершеннейшая мразь, ибо они начали, но отказались расплачиваться. А есть закон — «взялся — ходи»!

RF: А Сталин?

Е.: Сталин построил, кстати, государство невиданной силы и красоты.

RF: С точки зрения православия, он построил сатанинское государство!

Е.: Нет, светлейшее, потому что народ был счастлив. Я могу судить по своему детству и воспоминаниям моих родителей. Это же был рай на Земле — люди всенародно праздновали свадьбы, не боялись выйти на улицу, как сейчас. Можно было зайти в любую квартиру и попросить всё, что угодно, обратиться к любому человеку, как к товарищу… Это величайшая ценность. Такого на Земле не было никогда.

RF: Почему? Это патриархальные отношения, какие существовали, скажем, в XVII веке…

Е.: Почему же сейчас этого нет? Потому, что произошло уничтожение старых ценностей. Сейчас каждый сам по себе, кто способен — выплывает, остальные — тонут…

RF: Егор, всё твоё творчество можно воспринять как утверждение как раз индивидуалистических ценностей: «Я убил в себе государство» и так далее. Это — самоутверждение индивидуума, который ощущает себя достаточно духовно сильным, чтобы противопоставить себя массе, подавляющему тоталитарному гнёту…

Е.: Почему массе? Почему тоталитарному гнёту?

RF: Государство — как воплощение тоталитарной силы, основанной на слепой покорности массы. Это что-то внешнее по отношению ко мне…

Е.: Нет, это внутреннее состояние инерции смерти, это эгоизм. Так вот, для меня убить в себе государство — значит убить в себе «эго». Тоталитарная сила — это эгоизм. Творчество — утверждение «я», которое не является «эго», но есть высшая ценность. «Я» — как народ, «я» — как мир, как Земля, как Вселенная.

RF: Но и ощущение себя частью космической силы — есть субъективное переживание. Один может сказать: «Я чувствую себя частью космоса», и другой — тоже, и они при этом столкнутся, не поймут друг друга.