Алексей Коблов – Сияние. Прямая речь, интервью, монологи, письма. 1986–1997 (страница 43)

Е.К.: Какое предчувствие выхода куда-то к иному сознанию ощущается в тебе?

Е.: Для меня лично? Что очень нехорошо. Как бы некая война проиграна, не знаешь, что можно ещё сделать для таких, как я, какими-то песнями — не песнями, акциями. По большому счёту я ответа не нахожу. Я очень пессимистически (настроен). Вот сейчас ты чувствуешь, что такое время настало, какой-то идёт переход, множество, (большое) количество лет уже идёт, продолжается, то есть можно оптимистом быть, можно пессимистом. Можно представить то, что в любой момент появятся определённая новая культура, духовность…

Е.К.: Понимаешь, это на грани нового эона. Сейчас в принципе всё догнивает до конца.

Е.: Да, это догнивает до конца, это всё рушится вместе с нами. Я просто не могу судить с точки зрения, что ТАМ нас ожидает.

Е.К.: Но всё-таки внутри какие-то импульсы возникают всё равно помимо этого.

Е.: Нет, предчувствия очень нехорошие. Ничего хорошего не испытывал последние года полтора вообще, нездоровые ощущения, очень нехорошие.

Е.К.: И ты их стараешься не выражать или всё-таки приходится?

Е.: Нет. Как тебе сказать… всегда выражаю то, что есть, но на самом деле — у меня. Выражаю не то что во мне — не во мне. У меня просто не получается выражать в какой-то песенной форме, во всяком случае, то, что я делал. Вот, если у меня песни будут какие-то сочиняться. Мы сейчас записываем с Кузьмой в принципе. Я не знаю, мы постоянно чего-то делаем, записываем, у нас очень много всякого всего. Это имеет смысл показывать кому-то или нет. Это всё дело прыжков, таких песен. Эти огромные такие получаешь вещи не то что бессвязные, они по-настоящему связные. Мы с Янкой говорили ещё давно про это дело. Янка тоже такие сочиняет. Но на самом деле, понимаешь, ты их поймёшь, их не имеет смысла на какие-то массовые…

Е.К.: Это понятно. Если даже захочешь, хоть семь пядей во лбу — это бесполезно, то есть полностью «затёртость» сознания.

Е.: Ну да, но либо это какие-то сугубо личные вещи, которые уже словами… невозможно передать….

Е.К.: Но нам дано пока выражать звуком, словом…

Е.: Это так или иначе какая-то форма, материя, звук, слово, оно так или иначе конечно. То есть всё получается — как бы есть некий уровень абстрактный, выше которого уже невозможно выражать. Ну, допустим, с точки зрения кинематографа, что можно после Тарковского снимать, ну после «Жертвоприношения», допустим? Хоть там пёрни, хоть лопни, хоть чего, ну, можно снять такой фильм ещё. Тут вещи, о которых это всё говорится, как раз те, которые вообще не то что невыразимы, а которые даже непредставимы.

Е.К.: Говорить об этих фильмах — как бы умалять их.

Е.: Понимаешь, ну вот в чём дело. Всё, что настоящее, оно по большому счёту чудовищное какое-то, с ужасом связано, с глубинным.

Е.К.: То, что действует, смещая сознание.

Е.: Ну да, этот фильм является магическим. «Жертвоприношение» снято таким образом, что сам фильм является жертвоприношением, в котором каждый раз этот мир спасается или уничтожится.

Е.К.: В творчестве, культуре, гениальных вещах всегда так. «Ходит дурачок по лесу, ищет глупее себя», да.

Е.: Это знаешь про что песня? Вот эта фраза, «дурачок» — я обнаружил, исследовал такие тексты, заклинания на смерть. Я нашёл такой текст, сборник текстов, заклинаний деревенских, записанных стенограммой, заклинаний на смерть. Вот эти бабки, ведьмы, колдуны поют. У них у всех, которые на смерть повторяются обычно, вот есть примерно несколько ходов. Один ход такой, в каждой песне, заклинание на смерть или несчастье — есть такой ход, что обычно обносится некое кольцо на круге, и ещё какая-та штука такая, в которой обычно идёт как бы некий заговор — кто возьмёт — тому сбудется, не минуется и т. д. И второй момент такой обычно. Это либо ходит мертвец по кругу, ищет мертвец мертвее себя, или ходит Рыжик по лесу, ищет Рыжик рыжее себя и т. д. и т. п.

Е.К.: А у меня ассоциировалось с Библией, последний будет возвышен, возвышающийся последним. То, что тотальность ума есть самодовлеющий грех и поэтому изживание в себе этого…

Е.: Ну это тоже может быть.

Е.К.: Параллельно, как я понял сейчас.

Е.: Ну я лично шёл от этого. Я просто начал в это дело вникать, у меня просто под это вся песня вышла. Вся песня — она составлена очень странно. То есть я её сочинял… Я был на Урале, в горах и меня покусали клещи энцефалитные.

Е.К.: Это всё нормально. Просто говорили, что это миф какой-то создали, об этом все говорили.

Е.: Нет, это натурально было, я чуть не загнулся. Я месяц лежал в горячке странной, страшной причём, температура градусов сорок была. Ну я очень странно излечился, очень странным способом. Просто эту песню сочинял, когда не мог спать. А там, когда болеешь этой хуйнёй, тогда воспаляются участки мозга, которые сном владеют. Спать невозможно, ни снотворное, ничего не действует. После того как я где-то неделю не поспал — у меня открылся поток сознания, страшно, знаешь, как бывает во время гриппа этот бред. Я начал просто писать все эти тексты, записывать. А потом, после этого, прямо через месяц я из текстов составил песню. Но на самом деле их очень много было, и песня собиралась быть вообще чуть ли не на минут 20. Я просто взял некий кусок, и вот так получилась она на самом деле, не совсем моя. Мне тяжело говорить, что я — это автор.

Е.К.: Как проводник.

Е.: Да, как проводник, не больше. То же самое было и с «Русским полем экспериментов», и с «Прыг-Скоком» и т. д. Как бы нечто открывается, а ты являешься… как пишущая машинка. Единственно, что можешь это записать и воплотить каким-то образом. Всегда то, что воплощается, это всегда меньше, чем то, что есть в оригинале. Я не знаю, по большому счёту. Я очень недоволен тем, что получается.

Е.К.: Когда доволен, и делать нечего…

Е.: Ха-ха.

Е.К.: Не поздно?

Е.: Да ничего…

Е.К.: А то просто неудобно.

Е.: Нет, я по ночам не сплю, обычно где-то под утро.

Е.К.: Ну это всё тоже очень закономерно тогда. Музыка — это универсум такой…

Е.: Понимаешь, мне тяжело то, что я делаю, музыкой назвать. С точки зрения, вот эстетика, как Шнитке и т. д. Культура — это всегда утверждение какое-то. Само произведение искусства, так или иначе, это победа в конечном счёте. Указание — перст указующий. Самое печальное, что я видел с точки зрения всяких выставок. Я ходил на выставку Раушенберга, поп-арт. Сама идея — когда сам объект есть объект, не более того, дальше пойти уже невозможно, с точки зрения этой формы… Кроме объекта, там больше нет ничего. Если честно, то, что европейский авангард и создал, потому что дальше этого — всё. В принципе весь концептуализм на этом основан.

Е.К.: Звук — это что, диалектика?

Е.: Не задумываюсь, да, на самом деле как-то всё сложнее.

Е.К.: Ну, сложнее, иногда приходит сознание того, что ты сделал или всё-таки пытаешься «убрать» это сознание — не сознавать.

Е.: Философия — это всегда меньше, чем образ. Можно рассуждать, апеллировать, ну, образ очень многогранен, и чем шире он, тем больше трактовок. Всегда возникает некая полифония, как у Достоевского. У Достоевского каждый герой прав. Каждый раз, я перечитываю через какое-то время. «Братья Карамазовы» раз 10 читал — каждый раз вижу абсолютно по-другому.

Е.К.: Это свидетельство того, что идёт развитие.

Е.: Ну да, я не знаю — качественно, не качественно, так или иначе, то есть об этом тяжело говорить, что-то говорить с точки зрения двух противоположностей. Он как бы сочиняется, «образ», сам собою, и прежде чем я успеваю обдумать, как-то на него воздействовать…

Е.К.: Происходит познание, вот, ты приходишь через разум свой…

Е.: Это не разум.

Е.К.: То есть совокупность всего, душа…

Е.: Сначала идёт, скажем, охота какая-то, вслед за охотой идёт, когда уже на привале, осмысливание. Сначала идёт как бы некое то, что я даже не могу с точки зрения сознания назвать как-то конкретно. Ну не знаю, как назвать, ностальгия какая-то. Я последнее время «охотой» оперирую. Это очень напоминает, или догонялки. Вот такого плана. Причём это очень так опасно на самом деле — не поймать, это связано с очень нехорошими вещами.

Е.К.: Это как идти по лезвию бритвы, и в ту и другую сторону — упадёшь.

Е.: Ну да, если остановишься, тогда вообще кранты просто.

Е.К.: Кто-то выдерживает, а кто-то и нет, и кому-то дано, и кто-то за ним стоит….

Е.: Вообще, чем дальше живу, тем я всё меньше и меньше понимаю.

Е.К.: Умножая познание, умножаешь скорбь. Ты познаёшь больше и видишь мир всё разрозненнее, всю многомерность всего того… даже в духовном плане.

Е.: Да, и поэтому всё меньше и меньше становится, или больше слов становится, ну, эти слова какую-то болтовню напоминают. Либо становится всё меньше слов для этого. То есть такое состояние — я не знаю, что последует за этим всем. Может, вообще молчание какое-то глобальное, либо какое-то должно быть указание, либо поворот, качественный скачок должен быть. Либо, наоборот, должно быть что-то нехорошее. Просто это чувствуешь. Это всё идёт до какого-то развития конкретного. Вот ощущаю я приближение какой-то точки критической.

Е.К.: Когда накапливается в тебе и как это изживается, каким путём? Путём именно рождения каких-то вещей, или просто общение, ум нужно очищать…

Е.: На самом деле от ума очищаться, как мне кажется, ощущая логику…