Алексей Коблов – Сияние. Прямая речь, интервью, монологи, письма. 1986–1997 (страница 42)

Е.К.: Духовное начало…

Е.: Да, понимаешь. Теперь всё. Рушится. Первое, с чего это начинается, — это с вымирания этих людей, повального. Люди культуры умирают, когда они становятся как бы пятой колонной. Как только это происходит, определённый контингент умирает, тут же рушится всё полностью. Происходит такой натуральный Вавилон, начинаются СПИДы, иррациональная бомбёжка. И кончится всё это, ну, не знаю, сколько эта цивилизация протянет, может, лет 50.

Е.К.: Это не имеет значения.

Е.: Да, это уже не имеет значения, но это очень… Но с другой стороны, с точки зрения времени (цивилизация) уже обречена, теряется стимул жизни на самом деле. Сейчас это проверяется с точки зрения той же Казани. Тоже вот эти гопники воюют. Весь экстремизм происходит, потому что жизнь человеческая становится всё менее и менее ценной. Неважно за что, зачем умирать. Когда незачем умирать, тогда и жить как бы незачем, и поэтому все валится. Такая тенденция прослеживается. Когда я понял, я решил со всего этого… Вот на самом деле все, кто этим делом занимался, не нужны никому по большому счёту, таким же, как мы, идиотам…

Е.К.: То есть сошедшим с ума этого мира….

Е.: Да, сумасшедшим, не жильцам.

Е.К.: В принципе это и есть реальность такая благодатная.

Е.: Меня единственное в этом деле утешает: если где-то берётся, то где-то же и прибавляется. Я просто прослеживал постоянно, что происходит, как ни копни любую тоталитарную систему, любую деревушку самую глухую. На определённом поселении всегда был юродивый, какой-то сумасшедший, человек как пророк, несущий определённую духовность, культуру и т. д. С некоторого времени, с конца 20-х начинается. На Западе произошло гораздо раньше, началось поголовное вымирание их. А всегда, кто умирал, возникал кто-то следующий, ниша — она не бывает пустой, всегда её кто-то должен заполнить в любой формации, хоть в тюрьме, хоть на зоне. А теперь эти ячейки не заполняются. Это напоминает массовую эвакуацию, планомерный процесс. И Параджанов умирает, из всего этого идёт чёткая волна. То есть никто на самом деле не дожил из тех, кто тогда нёс всё это дело.

Е.К.: Есть авторы того времени, вот Бердяева ты упомянул, ну, философы наши религиозные. Как именно их творчество, которое сейчас познается, снимая поверхностный слой, как думаешь, они имеют какую-то потенциальную возможность для тех единиц, которые слушают нашу музыку?

Е.: Ну не знаю, у меня такое чувство, что на самом деле можно ничего не читать и ничего не слушать.

Е.К.: Это естественно. Возникал интуитивный поиск без всяких этих институтов…

Е.: Я могу сказать тебе то, что мне ближе. Мне больше всего импонирует из наших философов — это Бердяев, такие вещи, которые касаются свободы.

Е.К.: Да, если человек ощущает себя внутренне свободным, у них происходит познание сущностей, то, что они есть сами в себе.

Е.: Да.

Е.К.: Вот есть авторы — Франк, Флоренский, вот читаю, и с другой стороны слушаю музыку, и внутри меня есть какая-то нить между тем, что они выражали, и тем, что я слушаю.

Е.: Я только про себя могу говорить. Допустим, вот про себя я могу сказать. На самом деле, когда я начинал сочинять тексты… У меня любимый поэт знаешь кто? У меня Введенский любимый поэт. Когда начинаешь сочинять, возникает некий поток сознания, но через некоторое время начинает прослеживаться не то что какая-то связь, а, как мне кажется, празнание. Празнание или архизнание. Эта связь не то что с каким-то Бердяевым, а на уровне каких-то глубоко национальных корней. Это не то что там современное заигрывание с народными делами. Это какая-то четкая вещь, связанная, скорее, с иррациональными вещами мистического толка или колдовского. Вот это самое главное, что, по сути, это дело и питает. То, что я вот сочиняю последние года три, только на этом выезжает. Кого там ни читай — Достоевского, Ю. Олешу, любого. Если начинать мыслить с точки зрения русского языка, эти метафоры, начинаешь в это дело вкручиваться, как в колодец. Этот колодец или воронка, она так или иначе тебя выводит на уровень, ну как сказать, не то что коренной, но который связан с знанием глубинным. Оно очень близко к национальному, это единый корень у многих народов, может, единственный корень вообще у человека.

Е.К.: Вот Д. Андреева ты читал, слышал?

Е.: Да.

Е.К.: Что место Армагеддона — Сибирь.

Е.: Ну, мне он не понравился. Слишком это всё упрощается с помощью каких-то форм предсказаний. Он очень упрощает. Мне кажется, чем дальше, тем сложнее. Это знаешь что напоминает, вот ему открылось, что он пытался человечески, очень по-детски всё сгруппировать и разделить. Эффект имеет какой-то ненастоящий. Любой сон настоящий, глубинный начинаешь рассматривать. Сам понимаешь, что это означает, всё очень сложно, не разграничено, и тем более говорить о каких-то вещах трансцендентных, о которых словом сказать ничего нельзя.

Е.К.: То есть выразить это невозможно…

Е.: Невозможно, если выражать, то каким-то новым языком. Была попытка нового языка в начале века — Кручёных, Хлебников.

Е.К.: Есть такой Кедров. Он тоже исследует новый язык в поэзии. Упоминается в «Контркультуре» некой чёрной лошадочкой. Истина — это антиномия, и вот как раз «монетка упала третьей стороной».

Е.: Да, есть такое. Понимаешь, когда я сочиняю эти образы — в первую очередь возникают ощущения, которые словами не передать, а потом всё, что пытаешься создать, — это на него указать, не могу конкретно сказать, потому что я сам свои песни не понимаю. Всё как бы понимаемое, не имеет смысла его говорить.

Е.К.: То есть объективация, омертвление Духа. Нужно творить всегда невыраженное, неявленное. Получается, конечно, такими скрытыми формами, но всё-таки самосознание сущности рождаемого, то есть в этом пребываешь, не слово, а звук какой-то, и тем не менее это носитель не объективированного понятия… не понятия, чёрт его знает, область запредельного. От твоей музыки периодов 1982–1985-го, 1986–1987-го, сейчас.

Е.: В принципе да. Это шло от какого-то отталкивания этих всех реалий.

Е.К.: Это смутно чувствовалось, ощущалось, да?

Е.: Я просто сейчас не могу выразить. Я много пишу, но всё это не воплощается. Я не могу с точки зрения песни это воплотить…

Е.К.: Но всё равно человека толкает, нужно что-то делать. Метафизическая связь на него действует. Он всё равно должен на неё реагировать тем не менее.

Е.: Ну да, иначе просто сгниешь заживо. Это просто конец. Ну, тут такая просто проблема неразрешимая. Чем дальше живу, тем мне просто тяжелее. То, что мы работали в «Коммунизме», это была попытка абстрагирования от самого себя, от окружающего, достичь этого свойства. Мы дошли до того, что свои собственные произведения уже вне себя воспринимать, когда дошло до полного… мы поняли, что дальше как бы некуда, и распались. Мы как начинали работать, мы так работаем вдвоём с Кузьмой и вместе продолжаем. Это соратник, понимает то, что надо. Это не то, что которому сказал — он сделал. С ним можно поругаться, но он понимает, что надо делать, придумывает. Это единственный человек в группе, который меня по всем вопросам понимает, что мы должны делать.

Е.К.: Когда ты прошёл всё это, группы, выступления в Москве и других городах, и нарабатывается круг людей…

Е.: У нас никакого круга не было. Вот то, что мы начали концерты давать. Сколько мы ездим постоянно, у нас есть количество друзей очень маленькое, ну, в Москве человека три-четыре, тех, кто тебя понимает. Если говорить о тех, кто тебя понимает и поддерживает — их вообще мало, буквально по человеку, по два в городе. И нас самих — вот мы с Кузей вдвоём. В Новосибирске — там Янка, Серёга Зеленский.

Е.К.: Как присутствие.

Е.: Нет, она понимает, она сама вполне…

Е.К.: Но сейчас у неё не рождается, не пишет.

Е.: Она пишет. Она видит, что такая ситуация, она ушла в блок, ни с кем дела не имеет вообще сейчас. Она даже со мной дела не имеет, то есть она живёт где-то в деревянном доме, непонятно где, занимается своими делами духовными… Поставила полный блок против всего, что идёт, понимаешь. И я тоже в какой-то степени, потому что практически ни с кем, никуда не езжу и концертов не даю. Ну, с концертами… Как некая миссия. Я почувствовал то, что идёт за нами. Мы являлись выражением некой силы, дело свободы, не в смысле политической, социальной и т. д., а в смысле вот с точки зрения христианства — очень греховное, и с точки зрения её то, что мы делаем, — это натуральный сатанизм. Потому что по идее то, к чему это сводится, — это проявление некой… свободы воли относительной любой системы вообще, космической, какой бы ни было. И как только это понял, у нас на концертах, когда начались такие просто вещи, когда народ начал себя вести как гальванические трупы. Вот эти зомби, которые начинают друг друга рвать на клочки, драться — страшно. Я тут же понял, что идёт некая определённая волна… Ну как бы, вот в Карфагене, в Древней Греции, когда были битвы между всякими римлянами и греками, у них было понятие сигнализации такой. Для того чтобы передать, допустим, на 10 км какую-нибудь весть — они ставили такие маленькие столбики, примерно на расстоянии друг от друга на таком же, сколько и величина столбика, но чуть поменьше. И когда ставишь в один ряд, в огромную такую вереницу, — столбик столкнёшь, он на другой упадёт, тот на следующий, это идёт цепная реакция, которая рано или поздно дойдёт до этого города. Вот нашими концертами, такой реакции, зажигание фитиля. К чему это приведёт на самом деле, я не знаю, мне неважно, уже не моя задача, но то, что мог сделать — я сделал, и я от этого отошёл, когда понял, что закончена какая-то моя личная миссия. Сейчас, если буду этим заниматься, это будет, наоборот, в спину свою.