А по поводу того, что наши песни распространяются среди гопников и так далее, так я уже об этом говорил. Но это не наша вина… Потому что… Ну если сочиняешь песню… В некотором роде, мы постарались последние четыре альбома наших («Армагеддон-попс», «Русское поле экспериментов»…) записать таким образом, чтобы они среди гопников не ходили. Мы писали принципиально гаражно и очень плохо, чтобы они могли ходить среди тех, кто может слушать нетрадиционное грязное звучание. А по поводу ранних записей — ну, так вот вышло, что они сравнительно хорошо получились и что их может слушать какая-то средняя масса населения.
(Записка из зала)
— Ты сказал, что рок — это разрушение. Когда мы тебя слушаем, мы разрушаемся?
— Я не знаю, что человек испытывает, когда слушает. У каждого индивидуально. Я, в общем-то, по большому счёту, пою и сочиняю для таких же, как я. То есть у меня такое чувство. То есть я не думаю про других людей. Но когда я сочиняю, это приведение себя в состояние «нуля», когда уже нет такого понятия, как «живёшь» или «умираешь», а когда уже на грани или за гранью. Это, в принципе, разрушение, по человеческим понятиям, потому что чем дальше этим занимаешься, чем дальше в это идёшь, тем меньше в тебе человеческого остаётся.
(Записка из зала)
— Егор, я тебя очень уважаю, но всё же ответь, пожалуйста, как ты, видя всё это, ещё жив? Я хочу, чтобы ты жил.
— Вот вопрос, насколько ты живой — не живой, по большому счёту от тебя не зависит. Я, например, подхожу к этому так: я делаю, пока я ещё могу что-то сделать. Когда я просто пойму (это, видимо, очень скоро наступит), что мне уже сделать нечего, — я уйду. Но пока я этого не почувствовал… У меня такое чувство, что каждый человек здесь существует для того, чтобы сделать некую маленькую работку. В чём эта работа заключается — это неважно. По большому счёту, человек может стул сколотить, ботинок починить, а может песню написать. Последствия этого бывают неограниченные. Потому что… с твоим неким действием: то, что ты на улице прошёл, или то, что своей жене сказал, или то, что песню написал — последствия этого в веках, то есть это глобально совершенно. Главное, чтобы всё было по большому счёту, если просто выражаясь, по кайфу. Максимально по кайфу. Я, например, стараюсь делать так, чтобы не делать не необходимых действий. То есть делать только то, что не делать не могу. Поэтому большее время дня я хожу обычно, дома когда живу, либо по кладбищам, либо по лесам хожу, благо они рядом у меня с домом, просто ничего не делаю в обычном таком понимании, либо иногда, раз в неделю, там, сочиняю песню или чего-то ещё. В основном просто гуляю. Или куда-нибудь езжу, там, по лесам, по горам. То есть я вот так.
А когда я просто пойму, что сделал всё, что я мог, в этих песнях или в чём-то ещё, это просто, видимо, будет конец, и всё. Как вот кончил Селиванов, там, или там… А это может произойти случайно, может, меня машина собьёт… тут не имеет смысла прогнозировать, как это будет, сам это сделаешь, не сам, хочешь ты жить, не хочешь ты жить… Если так по большому счёту взять, то я, в общем-то, жить не хочу. Просто здесь занимаюсь тем, что… Просто должен это до конца сделать, и всё.
(Записка из зала)
— Егор, расскажи о своей школьной юности и о «Посеве».
— Школа — самое, наверное, страшное, что я в жизни испытал вообще. Я в школу в 8-м, 9-м классе, в 10-м вообще не ходил. Единственное, что как я получил аттестат, потому что я в психушку пошёл и взял бумажку о том, что, скажем, не могу себя в обществе нормально вести. Поэтому меня заставили зачёты сдавать за неделю. И всё. То есть это у меня самый период такой тяжёлый был.
А потом я уехал в Москву. У меня была такая, как бы, безумная идея, я думал, что я найду как бы некую свою общину, как бы некую тусовку именно своих людей, которая там… ну, как бы некий рай. Я поехал в Москву, ездил по стране очень долго, разумеется, ничего этого дела не нашёл. А в 82 году в Москве начались большие неприятности с КГБ. Тогда время было очень тяжёлое. И меня натуральным образом выслали в Омск.
И тогда я собрал свою команду. Это был «Посев».
Мы играли с Кузей Уо (наш басист, который сейчас в Питере живёт). Мы начали, вот, играть. Причём, по идее, мы не были никакие не панки, в общем-то, ничего, мы, скорее, были хиппи. У меня до сих пор любимые все команды — это команды 60-х годов. У меня самые любимые — это Kinks, команды Grateful Dead, Doors и так далее — я считаю, это самый крутняк, МС5 и прочие. А мы, когда просто начали играть, мы не слышали никаких ни UK Subs, ни Exploited, и тем более ни GBH, никаких хардкоров. Просто то, что мы начали играть, это по агрессивности сразу же в разряд панка можно было занести. То есть мы начали принципиально грязно играть, очень жёстко. Просуществовали таким образом два года. Записей не делали практически, только записывали репетиции. А потом просто это всё дело плавно перешло в «Гражданскую Оборону», после некоторых смен состава и так далее.
По большому счёту то, к чему я сейчас пришёл, это опять же типа «Посева» нечто. Это некая такая тусовка музыкантов именно своих, которые записываются принципиально дома, которые играют на кухнях под гитару, или дают домашние электрические концерты, или какие-то концерты в подвалах. К сожалению, у нас подвалов в СССР нету, в которых можно играть (смеётся). То есть в них концерты практически не устраиваются, кроме Киева, Москвы и Сибири, где мы играем, больше городов нету, в которых можно нормально давать концерты для своих. Да и своих, в общем-то, мало по большому счёту, как оказалось. Вот Кузя Уо, наш басист, он считает, что если всех своих со всей страны как бы уплотнить, то это получится государство типа Люксембург или Монако вот такое. Так оно и есть. Потому что, сколько я езжу по стране, постоянно встречаю всех своих же, постоянно одни и те же лица на всех концертах. По большому счёту мы вертимся внутри самих себя, потому что все свои, меняются одни и те же пластинки, слушают более или менее музыку, которая общая для всех. Но это очень мало людей, как ни странно.
(Реплика из зала)
— Вот так мы и сдохнем!
— Так мы и сдохнем, да.
(Реплика из зала)
— Егор, а можно я с тобой поиграю? Пожалуйста (смеются).
(Записка из зала)
— Егор, как ты понимаешь идею анархии?
— Вот, в моём понимании, анархия — это типа китайского понимания гармонии. Это когда каждый человек находится на своём месте. То есть один человек, допустим, должен созидать, другой должен разрушать. То есть если каждый действует по кайфу, по максимальному кайфу внутреннему, тогда не будет всей хуйни, которая вокруг. Не будет комплексов, не будет того, что пошло от Конфуция, от цивилизации европейской. Это то, что Боб Марли понимал через этот растафарай, свою религию. То есть это каждый находится на своём месте. Это — анархия. По большому счёту, это не анархия, а общая гармония большая, где каждый на своём месте. Это не обязательно рай, но это некая община такая. Вот это моё понимание анархии. Я причём вполне конкретно понимаю, вполне, в общем-то, реально, что этого быть не может. Тем не менее я анархист, потому что я считаю, что как раз веровать стоит в то, чего быть не может…
«Сквозь дыру в моей голове»
Вот такая песня. Я в этом году записал летом свой сольник такой, называется «Прыг-скок». У меня группа называется теперь очень скандально. То есть не «Гражданская Оборона», а очень такое скандальное название: группа называется «Опизденевшие». Ни более, ни менее, так. Мы этим летом записали сольник — «Прыг-скок». Я кое-что из него спою.
Но эта, в некотором роде, сейчас песня так не слушается, потому что вся песня исполняется только одними голосами вообще. Это не совсем песня моя. Она отчасти почерпнута из такой, скажем, русской шаманской деревенской поэзии, из какого-то сборника (непонятно, где нашёл), вот фраза «Ходит рыжичек по лесу, ищет рыжичек рыжее себя…» — это заклинание, которое на смерть. То есть это колдуны в деревнях, которые заклинали, скажем, нужно было человека уничтожить или умертвить. Эта песня представляла собой некое заклинание на умерщвление человека, или на несчастья ему. Я некоторые строчки оттуда, так сказать, поимел…
«Про дурачка»
Ещё одна песня «Инструкции по выживанию», она мне ужасно просто нравится. Такая песня очень хорошая. «Всё пройдёт» называется.
«Всё пройдёт»
(Записка из зала)
— Что ты думаешь о погибшем Цое?
— Мне очень нравятся его песни ранние. Особенно «Алюминиевые огурцы», вот эти вот, «Я посадил дерево» — мне эти песни просто ужасно нравятся. А в последнее время… Ну, как бы плохо отзываться о мёртвых, но у меня такое ощущение, что… это, с одной стороны, трагично, а с другой стороны, комично — наблюдать, как советский человек, когда оказывается в ситуации известного человека или звезды, начинает из себя играть такого «американина». Понимаете? Начинает такой иметь как бы имидж, как он должен себя вести на Западе… Это, с одной стороны, очень печально, а с другой стороны — как бы в некотором роде и комично. Это то же самое, что касается Гребенщикова и так далее. Просто то, что я это лично лицезрел в Ленинграде или в Москве, всех этих людей, Шевчука того же самого… То, когда эти люди начинали, это было по-настоящему. Это одно. А когда они включились в эту «машинку», которая… московская, там, или питерская, которая занимается нашим роком советским — это просто ужасно. Потому что у нас, по правде, наш попс, организаторский, концертный, московский/питерский — то, чем занимаются центра — это гораздо страшнее и гораздо, в общем-то, говнее, чем западный попс. То есть это то, что Западу вообще не снилось. Если у них это просто бизнес, то у нас это кроме бизнеса ещё, с одной стороны понтяра, с другой стороны эстетика, и так далее, на это дело накручивается. В результате, например, вот в Питере (я вот просто, сколько пожил, допустим, прошлый год), посмотрел, что у них в Рок-клубе творится… это уже даже и не комично. Это то, что наш директор, Сергеич, называет «карибская действительность». Такого плана. В результате, я когда узнал о гибели Цоя, у меня, с одной стороны, какие-то грустные, конечно, были дела, причём грустные по поводу старых дел, которые, в общем-то, давно закончились, старых песен, а с другой стороны, у меня какое-то неожиданно циничное такое отношение ко всему этому. Не знаю даже, почему. Ну то есть это умер не живой человек, в моём понимании, а умер как бы некий символ такой, символ такого попса московского/ленинградского. Я лично лицезрел, как в Москве огромные толпы народу, человек по пятьсот, ходят по улицам с рамками чёрными, со свечками в руках, со знамёнами. Вот такого плана… Я не знаю… это даже и не страшно, и не горько, и не смешно, и не грустно. Ну, я не знаю, просто… Мне просто было крайне не по себе, когда вот это всё видел.
