Алексей Коблов – Сияние. Прямая речь, интервью, монологи, письма. 1986–1997 (страница 24)

(Записка из зала)

— Смерть Цоя — это случайность или закономерность?

— Я не знаю, что это такое. Я считаю, что вообще ничего в мире случайного не происходит, вообще ничего! Человек сигарету закурил, или жопу почесал — это всё чётко, всё на своих местах, по большому счёту. Поэтому, тем более, что касается смерти… то есть это всё на своих местах. Так что это не значит, что случайность какая-то. Ну пришло время человеку умереть. Он сделал своё — всё, он умер. То есть он написал все песни, какие смог написать, спел всё, что он мог спеть.

В феврале 2018 года издательство «Выргород» выпустило CD Егор Летов — «Праздник кончился», концерт в Киеве 24 августа 1990 года. К этому изданию подготовившая его Наталья Чумакова написала сопроводительный текст:

«У этого релиза необычная судьба. Концерт состоялся спонтанно, когда Егор приехал в Киев навестить друзей. Записали его более или менее случайно, на кассетный магнитофон, и люди, которые это делали, не ожидали, что концерт будет таким длинным, поэтому вторую кассету взяли у кого-то из зала, старую и зажёванную. Далее записи с этих кассет разошлись в разных направлениях, и одна из версий дошла до архива ГрОб-Records — с неё я и реставрировала концерт. К сожалению, кто-то постарался добавить туда разные эффекты, отчего сильно пострадала разборчивость звука. И всё же по качеству эта запись была лучше, чем загадочные аудио, которые гуляют в сети.

Тут есть интересный момент: на нашей плёнке запись прерывается посреди концерта — на треке „Красный смех“ — и возобновляется только на „Дурачке“. На записи из интернета, источник которой определить не удалось, есть и „Красный смех“, и ещё несколько треков, которые мы с трудом смогли довести хоть до какого-то ума. При этом на ней нет последнего трека — „Русского поля экспериментов“, — который присутствует на нашей записи. Как бы то ни было, чудесным образом удалось восстановить концерт целиком. Несмотря на хромающее качество, он очень интересен — пусть и потому, что здесь Егор долго и пространно отвечает на вопросы, да и сам произносит длинные монологи, что случалось и тогда нечасто, а позже не случалось вовсе. Мы решили оставить всё как есть, даже если Егор забывал слова или просто не допевал песню. С одной стороны, этот концерт документирует чёрный и отчаянный период жизни, о котором Егор, может быть, и сам хотел бы забыть. С другой стороны — так было, а из песни слова не выкинешь.»

От себя хотелось бы особо отметить место проведения концерта: ДК им. Героя Советского Союза Я. П. Батюка Киевского учебно-производственного предприятия № 1 Украинского общества слепых. Нарочно не придумаешь.

Приятного Аппетита!

Интервью с Егором Летовым

В Цезаре образ Господа заменили зеркалом.

Костомаров, историк:

Двенадцать лет.

Тринадцать лет.

Пятнадцать лет.

Шестнадцать лет.

Кругом одни кустарники.

Свобода есть прорыв в этом мире.

Свобода приходит из другого мира, она противоречит

закону этого мира и опрокидывает его.

Иисус сказал: Тот, кто познал мир, нашёл

труп, и тот, кто нашёл труп — мир недостоин его.

— Итак, приступим. Вот для чего тебе это «интервью»?

— Видишь ли, в предыдущих, в разное время даденных интервью много, к сожалению, переврано, недоговорено или попросту глупо наговорено лично мною же или по неразумению издателей. Я вот недавно где-то встретил такую апокалипсическую мысль, что, мол, время сейчас катастрофически ускоряется и сжимается, стремительно приближаясь к некоей абсолютной критической точке. Этот вот процесс разгоняется буквально на глазах — в течение месяца, недели проживается то, на что раньше требовались годы, десятилетия и жизни. Я это сейчас очень чётко ощущаю. В последние резиновые месяцы-годы развеялось немало иллюзий, которые имели место быть в сказанном, написанном и вообще содеянном мною в разное время тому назад. И вот теперь очень хочется, чтобы всё по возможности встало на свои места очередные, исконные и искренние, а также — разрешить вопросы, которые, возможно, у кого-то возникают ко мне. Хотя сразу хочется сказать, что всё, что будет здесь мною сказано, уже содержится в гораздо более глубокой и полной форме в моих стихах и песнях. Имеющий уши слышать — несомненно услышит. А кроме всего прочего, сейчас кругом такая ебанутая ситуация, что, если ты не скажешь сам — неизбежно выскажутся за тебя. И тогда будет уже поздно подавно, или по меньшей мере, трудноисправимо. Тем более, что сейчас происходит такой буйный рост народной мифологии, дрязгов, сплетен… вот.

— Что ты можешь сказать по поводу публикуемой тобой подборки собственных стихов и текстов песен?

— Я крайне против того, чтобы вообще где-либо печатались тексты моих песен. Просто негодую. Песня — это песня, и текст её имеет свою значимость лишь в общем песенном контексте. А это — и энергия исполнителя, и мелодия, и гармония, и ритм, и ещё куча необходимейших компонентов. Я вот не воспринимаю (во всяком случае, в полной мере) песен Высоцкого или Башлачёва на бумаге — это надо слушать. Или петь самому. Иначе ничего НАСТОЯЩЕГО, ничего ЦЕЛОГО не возникает. То, что я здесь публикую — это именно СТИХИ, написанные мною именно для визуального восприятия, для «прочтения глазами», а отнюдь не вслух. «Как в мясной избушке» — хоть и должна звучать (да и звучит в «Хронике Пикирующего Бомбардировщика»), но, на мой взгляд, «работает» и в напечатанном, визуальном варианте. И я ещё раз хочу убедительно и настоятельно попросить редакции зависимых и тем более независимых изданий никогда не печатать, не публиковать тексты моих песен, ибо они написаны не для этого.

— С этого лета ты перестал работать с Янкой. В апреле этого года прекратила своё существование ГО, во всяком случае, её концертный вариант. В чем причина всех этих расставаний?

— Знаешь, если ты делаешь что-то НАСТОЯЩЕЕ, СМЕЛОЕ, ЧЕСТНОЕ и ЯРКОЕ — тебя обязательно попытаются схватить и схавать. И неизбежно схавают, и святыню твою обосрут, если постоянно не сигать за поднимаемую в очередной раз планку, если не сотворять всякий раз, когда на тебя разевают рот, очередной срачи, очередного отчаянного, чудовищного, безобразного, безнадёжного и бессмертного скачка, на переваривание которого массам требуется N-ное время, необходимое для твоего нового шага в новые беспредельности. Это — всегда эпатаж в какой-то степени. Каждый твой шаг, каждое твоё очередное творение должно быть пропитано такой агрессией, таким патологическим чувственным буйством, чтобы оно встало, выперло поперёк глотки по возможности каждому «убеждённому жителю». Так вот, если ты скверно и ежесекундно не гадишь на всех фронтах — тебя неизбежно сделают частью придворного попса, жадной массовой развлекухи — как это случилось с джазом, роком и т. д. и т. п. И все это сейчас происходит с Янкой. Социум её заживо пожирает, и она уже безвозвратно, как мне кажется, упустила время и место для необходимых в подобных случаях заявлений и действий. Теперь она вкупе с моими бывшими согруппниками (вернее — соГрОбниками), судя по всему, находится в противоположном моему делу лагере. Самым досадным образом они позволяют черни создавать, лепить из себя сладкозвучный, угодный ей миф. Приятного аппетита! Понятно, не каждый может позволить себе радость и смелость наплевать в кургузые рожи своим почитателям, особенно если среди оных — Троицкие, Липницкие и Гребенщиковы. Я очень отчётливо ощущаю всё происходящее с Янкой, потому что сам висел на волоске, когда меня чуть не сожрали в 1986–1989-м, когда я терял драгоценное время, ожидая чуда с небес. И всё-таки я выскочил из ловушки. С декабря 1989 по сегодняшний день я совершил ряд крайне важных для меня действий (среди которых, кстати, и роспуск 13.04.90 проекта, именуемого ГРАЖДАНСКОЙ ОБОРОНОЙ), и не собираюсь останавливаться. Путь вперёд — это всегда отталкивание, отстранение, отрицание, всегда — отказ, всегда — «Прощевайте!» Я, ничтожный, не хочу и не могу себе позволить быть пойманным в какую-либо ловушку гармонично-чавкающего бытия. Ведь я не оставляю следов на свежем снегу.

— Ты вот, я вижу, не очень-то жалуешь граждан. Откуда такая ненависть?

— Это — не только ненависть, это ещё и панический животный УЖАС. И не то чтобы боязнь их, а, скорее, патологическое НЕПРИЯТИЕ. Это даже не Я боюсь и ненавижу — это ЧТО-ТО ВО МНЕ боится и ненавидит. Мне всё время, когда я иду по улице, кажется, что я — не человек, а что-то вроде марсианина, замаскированного, загримированного более или менее удачно под гражданина. И в любой момент эта мимикрия, эта наёбка может раскрыться и тогда — ПИЗДЕЦ! Я давно уже не выхожу из дома без оружия, и всё равно перед ними я — абсолютно беззащитен. Я — ЧУЖОЙ. Природно, изначально чужой. Вечно чужой. И все они знают это, чувствуют, как акулы — кровь. Я всем им чужой, и мне чужды и крайне отвратительны все ихние набрякшие радости и горести, идеалы и пороки, всё, чем они живут и о чём мечтают. Это — мой врождённый инстинкт. Здесь я диверсант, заброшенный на вражескую территорию. Этакий Штирлиц.

— И каково, по-твоему, твоё «секретное задание»?

— Это невозможно даже в малом предположить. Я могу лишь говорить, и то предположительно, — каково это для меня. А оно для меня таково, что всю жизнь с самого детства всё иррациональное, в особенности связанное с исследованиями временных причинно-следственных связей, у меня вызывало и вызывает какое-то тревожное, священное и жуткое, смертельное и притягательное ощущение ПРИЧАСТНОСТИ моей потаённой сущности к неким ИСТИННЫМ для неё, НЕВЫРАЗИМЫМ, НЕОБЪЯТНЫМ и, судя по всему, ВНЕЧЕЛОВЕЧЕСКИМ вещам, системам и реальностям, проникновение в которые оплачивается чудовищными, по человеческим меркам, ценами. Так вот, необходимо решиться обречь себя на безумную, крамольную, смертельную охоту за этим глубинным знанием — ухватить за хвост, за тень, спиздить, в конце концов, это изначальное, невыразимое, единственное знание, которое — суть всего. Всё, что я делаю, — это попытка извлечь из себя его, ибо ощущаю себя его хранителем. Все мои настоящие песни — только об этом. Это и «Русское поле…», и «Мясная избушка», и «Прыг-скок», и «Про дурачка». Это — векторы, указатели. Ничтожные, тщедушные, конечно. Но благодаря им я сподобился ощутить суровый, зловещий и праздничный сквознячок из чуть приотворённой двери, лучик из дверного глазка. Для меня единственно важное из всего, что происходит со мной и вокруг меня, — эта вот «открытая дверь», постоянное ожидающее присутствие ИСТИННОГО, РОДНОГО начала, существующего параллельно всей этой дешёвой бутафории. И творчество — это в некотором роде трамплин ТУДА. И наверное, поэтому человечеством, отчётно или безотчётно, но твёрдо и жестоко искореняются носители, ХРАНИТЕЛИ и, тем более, ВОПЛОТИТЕЛИ этого Имени Имён. Для масс это — инстинкт самосохранения. Это — страх и ненависть перед чужаком, ВРАГОМ их природного, естественного порядка. А впрочем, всё — гораздо сложнее. Всё, что я тут говорю, — это так, модельки, которые я строю и которые работают для меня в настоящий момент. Этакие «картонные зайцы на игровом поле».