Алексей Коблов – Сияние. Прямая речь, интервью, монологи, письма. 1986–1997 (страница 26)

— Задействованы? По-видимому, это так и есть. Я несомненно, ощущаю силу за своей спиной — иначе каким образом наши нелепые записи поимели бы столь широкое распространение на столь широкой замечательной во всех отношениях территории, несмотря на отвратительное качество записи и этакий, мягко выражаясь, «непрофессионализм» исполнения. Это, несомненно, кому-то нужно. Но в этом я не вижу ничего обидного, для себя во всяком случае. Видишь ли, дело в том, что я не соотношу себя, своё настоящее «я», свою истинную, нетленную суть с тов. Летовым Игорем Фёдоровичем, 1964 года рождения, проживающим по адресу… и т. д. Я И ЕСТЬ ТА СИЛА, которая строго, заботливо и бережно хранит, ведёт меня и спасёт изо всех каждодневных мучительных ловушек. Мы все на «ГрОб-Рекордз» (кроме некоторых дезертировавших) в некотором роде — одержимые воплотители, исполнители некоего высшего, скажем, предначертания. Отдавая себе в этом отчёт или не отдавая, каждый из нас делает то, что может и что должен.

— А вот скажи, по-твоему, рок-н-ролл неминуемо приводит к суициду, безумию, погибели: так или иначе — к трагической «развязке»?

— Мне кажется, да. Это очень жёсткий и суровый путь. Рок-н-ролл — это вообще жёсткая штука. Это всегда, так или иначе, — ВЫЗОВ, БУНТ, всегда — ПОБОИЩЕ, ВОЙНУШКА. ПРЕСТУПЛЕНИЕ! Всегда — ЭКСТРЕМИЗМ. И если ты решил принять правила игры и принять в ней участие — хочешь не хочешь, придётся распроститься с мечтаниями и попытками «на хуй сесть и рыбку съесть». Либо ты сам покоряешь, лепишь свою обетованную реальность, либо она превращает тебя в слякотное «увы». Да и вообще, всегда и во всём необходимо доходить до полного крутняка: вплоть до самосгорания, самоуничтожения, или сгорания и уничтожения всего, что вовне. Если ты однажды решил сказать «а», то должен (если ты, конечно, не полный пиздун) сказать и «б» и всё прочее. И ежели ты дошёл до буквы «э», то имей гордость, мощь и совесть, чтобы выпустить из себя внушительное «ю», а затем — и великолепное раскидистое «я»!! Рок — это всегда ЯРОСТЬ, это — всегда АГРЕССИЯ. Яростное, одержимое, ликующее, бунтующее бессилие — бессилие загнанного в угол зверя, раздирающее и вдохновенное бессилие бросающегося на врага подранка, восставшее сокрушительное ПОРАЖЕНИЕ, которое попирает вселенные, сдувает миры, как карточные домики, которые выше жизней, смертей и прочих подслеповатых сусальностей!.. Рокер в течение нескольких лет при честной и полной самоотдаче проживает то, на что нормальному жителю надобны десятилетия и целые жизни. Это — стремительное, яркое и зловещее, словно полёт махаона, выгорание. Вымирание. Это своего рода трамплин, с которого, разогнавшись как следует, можно взмыть в наднебесье, выбраться за грань, перескочить несколько пролётов, прогрызть, пробить прозрачную стенку своей юдоли, перехитрить, наебать куцый человеческий удел и «объективные законы». Можно, конечно, и наоборот: сурово, самозабвенно и непоправимо наебнуться оземь вдрызг и брызг! Ну, что ж — кто не рискует, тот… Это очень здорово, вечно и вздорно — сигануть выше крыши, вытащить себя за шиворот из болота, как Мюнхгаузен, понять то, чего нельзя понять, обрести неподдающееся обретению, сочинить то, что нельзя сочинить, позволить себе НЕПОЗВОЛИТЕЛЬНОЕ. Главное — посильнее разогнаться и не дать уму и телу взять верх над собой, главное — не дать себе «съиндульгировать», как это делало и делает абсолютное большинство рокеров у нас, и тем более — на «Западе». Их мало — первопроходцев, вольнодумцев, избранных. Основная масса же — апостолы, пожиратели, популяризаторы — ПРИЗЕМЛИТЕЛИ. Так было и будет. Учитель учит лишь учителей. Художник рисует лишь для художников. Ученики не могут научиться ничему. Каждый живой, каждый настоящий — вселенски, безобразно одинок. Только косоротая чернь бывает «вместе». А каждый из наших всегда один на один со всем существующим и несуществующим. Таковы правила игры. У Леонида Андреева есть отличнейший рассказ — «Полёт». Помнишь, чем он кончается? «На землю он так и не вернулся». Трагично ли это?

А насчёт суицида… Вот Серёга Фирсов (наш менеджер, друг, товарищ и брат), в отличие от меня, считает, что последний патрон оставляют не себе, а пускают во врага, а потом идут в атаку с ножом, с голыми руками… пока ты не будешь убит в честном бою, убит именно ими, а не самим собой. Мол, если не можешь больше петь песни — пиши книги, снимай фильмы, просто существуй назло, главное — воюй до конца. Он мне однажды сказал, что никогда не простит мне, если я сделаю то же, что и Сашка Башлачёв. А по мне так… самое страшное — это умереть заживо. Это — самое чудовищное, что я могу себе представить. Умереть «мучительной жизнью», как все эти бесчисленные престарелые постыдные «герои рок-н-ролла», Диланы и Попы. Я никогда не смогу себе позволить такой низости. А кроме того, сейчас на дворе такое жестокое времечко, когда каждое своё заявление необходимо подписывать чем-то серьёзным, кровавым или безумным. Каждый раз приносить что-то внушительное в жертву, чтобы к тебе попросту прислушивались — я уж не говорю, чтоб поверили…

И вообще, мне кажется, что лучше уж (и главное, — красивее) — яркое, горькое, испепеляющее и победное мгновение света, чем долгая косно-унылая и прозаично-параличная жизнь. Я никогда не мог понять пословицу про синицу в руках и журавля в небе. В самоубийстве для меня нет греха, если оно — акт утверждения «залихватских», не от мира сего ценностей, которые сильнее всех инстинктов самосохранения, сильнее всех наглядных распаренных благ, медовых пряников, «жирных рук жизни». Бердяев замечательно помыслил: «…для свободы можно и должно жертвовать жизнью, для жизни не должно жертвовать свободой. Нельзя дорожить жизнью, недостойной человека». О!

— Тебя ещё не упрекали в инфантилизме?

— Ещё бы! Мой братец всю жизнь «упрекает»! Всё, что я несу — это очень детская, если можно так выразиться — «философия». Я всё ещё дитя в какой-то бесценной степени, и я сияю и горжусь тем, что до сих пор среди всей этой вашей замысловатой гамазни я окончательно ещё не потерял детского, наивного, чистого восприятия, и до сих пор безоглядно отношусь к жизни, к тому, что со мной происходит, как к игре. Значит, я всё ещё молод. И стало быть, жив. И рок для меня — своего рода детская, жестокая и опасная игра, как те игры, в которые играл маленький Иван в фильме Тарковского. С какой вдохновенной радостью, с каким остервенением я пинал в детстве мячик во дворе — так же весело, вдохновенно и стервенело я ору в свой микрофон. Только ребёнок способен на истинно великое безумство, только он способен по-настоящему безрассудно и сокрушительно «дать духу!». «Человек» при его рождении нежен и слаб, а при наступлении смерти — твёрд и крепок. Все существа и растения при своём рождении слабые и нежные, а при гибели — сухие и гнилые. Твёрдое и крепкое — это то, что погибает, а нежное и слабое — то, что начинает жить. Поэтому могущественное войско не побеждает, и крепкое дерево гибнет. Я — внештатный член «Союза свободных мореплавателей» из книжки Кэндзабуро Оэ.

— Вот ты всё время страстно подчёркиваешь всякие «религиозности» и прочие «неземные» аспекты своего сочинительства. Почему же до самого сравнительно недавнего времени в твоих песнях было столь немало политической тематики? То есть вот эти вот нынешние твои «метафизические» концепции возникли лишь недавно, или…?

— Я на этот вопрос уже неоднократно отвечал. Попробую ещё раз. «Политика» в моих песнях («Лёд под ногами майора», «Против», «Всё идёт по плану» и пр.) — это вовсе не «политика» (как всё это тупейше и буквальнейше понимается тусовщиками, Троицкими и прочими почтенными умами), во всяком случае, — не совсем «политика» в полном смысле слова. То, что сейчас говорю о бунте, как о единственном Пути — это, в разной степени осознанности, было во мне всегда, насколько я помню, — с самого глубокого детства. Для меня все мною используемые тоталитарные «категории» и «реалии» есть образы, символы вечного, «метафизического» тоталитаризма, заложенного в самой сути любой группировки, любого ареала, любого сообщества, а также — в самом миропорядке. Вот в этом чарующе-нечестивом смысле — Я ВСЕГДА БУДУ ПРОТИВ! А кроме этого, мною всегда двигало сознательное или подсознательное стремление к тому, чтобы честно «пасть на поле боя», побуждая сочинять, петь и учинять нечто столь дерзкое и непримиримое, обидное, за что должны либо повязать, либо просто запиздить. Однако Хозяин хитёр. Я уже говорил, что, если он не может по каким-либо причинам сразу же тебя уничтожить, он пытается тебя сожрать, сделать собственной составной частью, попросту опрофанить — через попс, через открытое признание. Поэтому нужно каждый раз изобретать новую дерзость, не лезущую ни в какие терпимые на данный момент рамки. Новый эпатаж. Тогда, в 1984–1988 годах, снарядами были: совдеповская тоталитарная символика, панк-рок, мат и нарочито зловонное исполнение (особенно на «Live»-выступлениях, если таковые были). Теперь на смену им пришли: новая стратегия, новая тактика, новое оружие, новая форма войны. Но суть противодействия, суть хищного активного сопротивления — всё та же, ибо всё равно всегда и везде МЫ — ЛЁД ПОД НОГАМИ МАЙОРА, в каком бы козырном обличии он ни являлся и через кого бы он ни действовал.