Алексей Коблов – Сияние. Прямая речь, интервью, монологи, письма. 1986–1997 (страница 27)
Каждый понимает всё в силу собственного разумения.
— В своё время ты заявлял, что «Русское поле экспериментов» и «Хроника пикирующего бомбардировщика» — твой предел. Затем была записана «Инструкция…», а затем последовал и «Прыг-Скок». Что теперь?
— Не знаю. Не знаю даже, как тебе ответить. Это глупейше словами выражать. Я вообще замечаю, что подошёл к некоей условной грани — к некоему как бы высшему для меня уровню крутизны, за которыми слова, звуки, образы уже «не работают», вообще всё, что за ним — уже невоплотимо (для меня, во всяком случае) через искусство. Я это понял, когда написал «Русское Поле…». Оно для меня — вышак. Предел. Красная черта. Дальше — у меня нет слов, нет голоса. Я могу лишь выразить равнозначное этому уровню, являя просто новый, иной его ракурс. Это «Хроника» с «Мясной избушкой» и «Туманом», и «Прыг-Скок», и «Песенка про дурачка», и «Про мишутку» (она Янке посвящается), и последняя моя песенка — «Это знает моя Свобода». Выше них для меня… зашкал, невоплощаемость переживаемого, вообще, материальная невоплощаемость меня самого. А вот именно туда-то и надо двигать.
Видишь ли, надежда — это наиподлейшая штука. Пока она хоть в малейшей степени присутствует, можно хуй пинать — выбор крайне далече. А вот теперь — времени больше НЕМА. «Закрылись кавычки, позабылись привычки». Это — конец. Конец всего, что имело смысл до сих пор. Скоро утро. Новая ступень. Новый уровень. Новый прыг-скок. Осталось лишь всецело собрать всё внимание, все силы, всю сноровку — и не пропустить необходимый стремительно приближающийся поворот. Как поступать в данной ситуации, каждый решает сам. Манагер вот считает, что напоследок надо непременно поубивать как можно больше людишек. Янка двинулась в обратный путь — к родному человечеству, со всеми вытекающими из этого последствиями. Чёрный Лукич попёр в католичество. Джефф решил работать в одиночку… А мне, видимо, пора готовиться к прыжку. Мне вообще в последнее время кажется, что вся моя жизнь была этакой изящной подготовкой к тому финальному, решающему, голевому рывку ВОН, НАРУЖУ, который мне и предстоит совершить, возможно. В самом скором времени, необходимость которого уже покачивается на пороге, поглядывает на часы, постукивает по циферблату и подмигивает.
— А не боишься ли ты, что потешаться будут и над тобой, и над словесами твоими и прочим, тобою рождённым? Ведь сказано же в твоём любимейшем Евангелии от Фомы: «Не давайте того, что свято, собакам, чтобы они не бросили это в навоз».
— А всё это не собакам даётся, но своим. Я, по крайней мере, на это уповаю. А то, что потешаться будут… так пусть себе посмеиваются. В «Том самом Мюнхгаузене» Марка Захарова отличнейше было сказано: «Это не всякий может себе позволить — быть смешным». Действительно, не всякий! Позволить себе такую напрасную наивность, растопыренную смелость и беспардонную святость — быть ПОСМЕШИЩЕМ. Позволить себе такую наглость — быть слабым, простым, быть попросту хорошим, как Кириллов в «Бесах». И они все — смеющиеся и издевающиеся над нами — на самом деле, я знаю, боятся. Боятся до патологии. На самом деле они всё понимают. И им не смешно. Им страшно. И до рвоты завидно. Ни один католик не позволит себе быть Христом, а я вот открыто могу заявить, что внутренне я истинно таков, как возносящийся Христос на картине Грюневальда!
— Даже так?
— Даже и не так! Я сугубо и всенепременнейше считаю, что то, что мною тут вещается, — есть, не более и не менее, как пятое и единственное верное и священное Евангелие, да и вообще, — Книга Бытия Всех Времён и Народов! Себя же я причисляю к лику святых — как в песне Кузи Уо поётся: и отныне вам жить подобает по образу и подобию моему! Позволяю себе ВСЁ. Нету ничего, что я не могу себе позволить: от Вечного и святейшего бытия до сырого и кислого небытия. Только от тебя самого зависит — кем тебе быть… И это определяется тем, на что ты замахиваешься и сколь многим ты способен пожертвовать. «О, засмейтесь, смехачи!»…
— А вот теперь такой вопрос. Как ты расцениваешь то, что в своё время и Ромыч, и Чёрный Лукич, и многие другие твои соратники выдавали невиданные, дерзновенные в своей дерзновенности опусы, а затем вдребезги отреклись от всего содеянного. Вот как ты разумеешь — их былая крутизна являлась их собственной заслугой или…?
— Да какая на хуй разница — чьё это! Это и так известно — чьё. Автор один. Автор у всех у нас один. Это — то, что нами движет, то, откуда мы родом. Тот, кто хоть раз это понял, принял и вошёл в игру — никуда из неё не денется. Он уже в высшем смысле как бы спасён, как мне кажется, как бы низко он в процессе этой игры ни сверзился, в каком бы говне ни потонул, какой хуйнею бы ни занимался. Рано или поздно он проснётся, всё поймёт и засмеётся, как Кришна в притче про то, как он однажды воплотился свиньёй. Ромыч уже навечно автор «Непрерывного суицида», «Рок-н-ролльного фронта», «Убей мента», да и вообще «Инструкции По Выживанию». Вся поебень, которой он сейчас мается, — простится, забудется, да, скорее всего, и вообще во внимание не примется! Важно то, что он однажды (да и не раз) поставил всему миру (в очередной раз ухитрившемуся не заметить этого) МАТ, как в рассказе Василия Аксёнова «Победа». Он — в моей вечности. И я думаю, что где-то в глубине души он всё это и сам понимает, поэтому психует и выёбывается. Как бы там ни было, он — навечно мой лихой горемычный собрат в нашей общей удалой и безобразной рок-н-ролльной войнушке, — так же, как и Чёрный Лукич, Димка Селиванов, Янка… да и вообще, — все те, кто хоть раз поучаствовал в этом скромном празднике.
— Как ты относишься к профессионализму? В записи, в исполнении?
— Да наихуевейше!!! Только, блядь, дилетант может сотворить что-либо нетривиальное, стоящее и настоящее! Профессионализм (все эти «техноризмы», «симфонизмы», «эстетизмы» и прочая ненаглядная поебень) уничтожает всё живое, что может быть в роке. Я вот в основном сейчас слушаю всякие гаражные и психоделические команды середины и конца 60-х (TROGGS, Kim Fowley, St. JOHN GREEN, VELVET UNDERGROUND, THE DOORS, THE STANDELLS, KINKS, MC5, PAUL REVERE & THE RIDERS и пр.). Чуваки не умели, в обычном, массово-уебищном понимании, играть. Но зато как они играли!!! Это же не просто (о чём Манагер мечтает) — сгореть, на хуй, и в кучку пепла превратиться! Вот так вот и должно петь и играть. Я вот считаю, что самая наиважнейшая мера — это предельная ЖИВОСТЬ автора, творца, его ОДЕРЖИМОСТЬ, БЕЗРАССУДСТВО во время творческого акта, и насрать на (пусть даже значительную) долю лажи, которая при этой вдохновенности неизбежна. Я больше всего охуеваю от всяких народных архаических ритуальных песнопений и музицирований. Это вообще НЕ МОЖЕТ быть профессионально исполнено! Да и вообще, по-настоящему страшно, захватывающе, горько и светло поёт нажравшийся в сракатан мужик, стучащий кулаком по столу, пускающий и размазывающий кровь, слезы и слюни. Я до сих пор так и не научился как следует играть на гитаре и петь, как, допустим, Александр Борисович Градский. Мне это никогда и на хуй не надо было. Манагер вот вообще петь не умеет. Зато какой невъебенный праздник он переживает, когда поёт: это видеть надо! В Новосибирске, в 1988 году, во время нашего (ГО) выступления Манагер осатанел и забылся до столь исступлённой степени, что перестал вдыхать между выпеваемыми-выблёвываемыми-выдираемыми с мясом строчками и рефренами, и самым натуральным образом чуть на задохся. У него аж кровеносные сосуды полопались на щеках, и рожа вся складками одеревенела, превратившись в этакую зомбиобразную гримасу, этакий остервенелый оскал. Только через пару часов после окончания концерта к нему возвернулась более или менее человеческая личина. О!
А что касается записи… Я вот принципиально записываюсь дома — своим собственным звуком, который я сам изобретаю и собственноручно воплощаю, работать с которым мне радостно и интересно и который навряд ли обрадует и заинтересует эстетствующие массы. Самая же смелая, бескомпромиссная и обидная запись, которую я когда-либо слышал, — это сольник Кузи Уо Трамтарарарарам, записанный им лично при участии Манагера. Это — эталон, высший уровень крутизны, идеал, для меня непостижимый и вообще немыслимый.
Да и вообще, как мне кажется, по-настоящему интересно и здорово может быть лишь то, что НЕ МОЖЕШЬ, — то, чего пока НЕ УМЕЕШЬ, а потом уже… квалифицированные будни каких-нибудь недохороненных заскорузлых Клэптонов, Джаггеров, Макаревичей. «Это ли не юдоль скорби?»
— Теперь, с твоего разрешения, серия «блиц»-вопросов. Твой любимый… так сказать… «певец»? Вокалист?
— Трое — Screamin’ Jay Hawkins, Jim Morrison и Kim Fowley (правда, я у него слышал лишь один, к сожалению, альбом «Outrageous» 1967 года, но это — просто пиздец!)
— Любимая группа?
— Разумеется, ГО, КОММУНИЗМ и прочие собственные проекты. А также… THE DOORS.
— Любимый поэт?
— Александр Введенский.
— Любимый писатель?
— Достоевский.
— Ну вот, вроде, и всё. Что бы ты хотел ещё добавить?
— Эх… слова девальвируются, обесцениваются прямо на глазах. Всё, что я тут самозабвенно навещал, возможно, выглядит плоско, нарочито, вычурно и попросту пошло. Мне, честно говоря, насрать — как выглядят мои нищие речи и кто что подумает. Считайте, что всё это мной наговорено сугубо и исключительно для собственной персоны. Вообще, честно говоря, всё, чем я тут занимаюсь в эти печальные времена (стихи, песни, картинки или вот, например, слова), я считаю этаким безнадёжным ритуалом. Чем-то вроде концептуальной акции Джозефа Бойса, когда он носил и укачивал на руках мёртвого зайца, объясняя ему вслух теорию относительности.