(Записка из зала)
— Нахуй вы распались? Когда ты поёшь один, при всём моём уважении к тебе, действительно ощущается нехватка кого-то ещё: то ли музыки, то ли ещё чего-то. Соединяйтесь. Я считаю, какие бы обстоятельства ни были, надо бороться против всей хуйни.
— Ну я вот… Почему я подстригся и так далее — просто Праздник кончился. Это всё было очень хорошо, когда это всё было в 86-м году, когда все даже на каком-нибудь «Наутилусе», во время песни «Марш, марш, левой…», когда все стояли, руками махали, когда для всех это было как бы одно. Сейчас Праздник кончился. Это в воздухе витает. Это всё. Это конец. То есть мы не распались как люди, мы будем записываться, видимо, под разными названиями, чтобы не было вот этого попса вокруг нас. Это будет, видимо, продолжаться. Возможно, что мы будем ещё играть в каких-нибудь подвалах. Ну, или в таком, как вот этот ДК, для глухих, или как он называется… для слепых, да. Вот в таких ещё местах, это ещё понятно, когда собираются свои. Лучше в зале пускай будет 10 человек своих, чем огромная толпа вот эта, которая, там — московская, питерская — любая ещё. То, что я сейчас играю… Я вообще не хотел ни выступать, ничего, я просто здесь оказался в Киеве, и мне было приятно для своих спеть, может, новые песни, может, кое-что из старого. Ну вот у меня такое как бы к этому отношение.
Мы не распались как люди. То есть мы поддерживаем отношения, мы будем записываться, мы, в общем-то, живём все вместе, как одна коммуна. Просто, если будут такие возможности… Вот, допустим, в Штатах или где-нибудь Европе, у них система подвальчиков человек на сто. Когда приходят туда, допустим, панки или какая-нибудь команда, которая хардкор играет, и там приходят сто человек, но именно тех сто человек, которые придут на эту команду. Допустим, играет какой-нибудь Extreme Noise Terror, Napalm Death или ещё какой там, не знаю, вплоть до какой-нибудь Einstürzende Neubauten. На них придёт человек, который их знает, то есть не придёт левый человек. В результате того, что делается у нас, у нас маленьких залов просто в стране нету, к сожалению. То есть, например, в Киеве нет маленького зала, в Сибири нет маленьких залов… только какие-нибудь холлы, общаги (как вот «Инструкция по выживанию» играла). К сожалению, нет вот этой системы вот этих маленьких залов, в которых могли бы играть эти группы для своих, именно для своих. Поэтому я просто вышел из этой «машинки» попсовой, московской или питерской. В этом смысле для них-то мы распались. Потому что мы там больше не принимаем участия. То есть мы не играем больше на фестивалях, мы не даём больших концертов в тысячных залах. Возможно, что мы будем играть, если будут какие-нибудь панк-клубы, маленькие какие-нибудь подвальчики или чего-нибудь ещё такое, мы с удовольствием бы приехали и выступили, и Янка тоже. Так что по большому счёту мы, может, ещё и будем продолжать.
У меня давно идея… Мы хотим дать зальный «Коммунизм». То есть, ещё у «Коммунизм»-группы не было ни одного зальника. Мы решили его дать в квартире принципиально (то есть этот концертник будет именно квартирный), в которой будет, может, человек 15–20. Причём сделать таким образом, что входных билетов как бы нет, а входной билет — это бутылка водки была бы. В которой, допустим, собрались бы на концерт, зато все свои, и для всех был бы Праздник, по большому счёту. Устроить концерт, который продолжался бы до тех пор, пока все не упадут просто-напросто. Так что это, возможно, где-нибудь сделаем…
(Записка из зала)
— Егор, почему «Иуда будет в раю, Иуда будет со мной…»?
— Я считаю, что Иуда в рай попал. То есть, я считаю, что… Это идея не моя, я никакой там не оригинал. Я считаю (как, допустим, у Борхеса была идея), что то, что сделал Иуда… это человек, который дошёл до состояния… не то что «нуля», а до состояния «настоящего», когда человек воспринимает то, что вокруг него происходит. Это мой личный опыт такой, то, что я лицезрею среди своих знакомых и себя самого: человек в нормальном состоянии ничего не понимает. Человек может чё-то понять только тогда, когда у него на глазах либо что-нибудь случится страшное, либо у него котёнку голову отрубят — то, что постоянно происходит на каждом шагу. Постоянно происходит ужас, по-настоящему. Нужно иметь либо какое-то глобальное сострадание, чтобы это видеть, либо нужно, чтобы человек оказался в условиях экстремальных: чтобы его либо убивали, либо менты руки-ноги поломали, либо на его глазах мать изнасиловали и так далее. А Иуда — это человек, который оказался именно в этом состоянии, когда на его глазах, как в рассказе Леонида Андреева… Человек сделал как бы некую акцию, человек предал Христа из каких-то там побуждений. На его глазах его распяли, и человек покончил с собой. Почему он покончил с собой? То есть человек, который кончает с собой, — это значит, человек теряет… жертвует всем, что у человека есть, переходит через инстинкт самосохранения. Очень трудно с собой покончить, поверьте мне. У меня очень много знакомых, которые это пытаются. Это не каждому дано по большому счёту. Это очень тяжело. Для этого человеку нужно сделать очень большую работу какую-то, духовную по-настоящему. А во-вторых, он должен иметь некую цель, или некую истину, которую он не может найти здесь, которая не от мира сего. То есть это человек, который должен быть в раю, просто-напросто. Он иначе не может быть в раю, то есть не может быть такого, что Иуда не попал в рай через пять минут после смерти Христа, после того как он повесился, просто-напросто. Вот про это, в общем-то, моя песня такая.
А во-вторых, я, когда эту песню сочинил, я рассказ Андреева вспоминал. Ну рассказ там такого свойства, что Иуда предал Христа ради того, чтобы весь мир понял, что Христос исключительно есть Спаситель, то есть святой человек, чтобы все удостоверились этому. И он думал, что когда его будут распинать, то будет явлено некое чудо, что все, так сказать, весь мир тут же уверует и всё поймёт. Но Христа распяли, Христос умер, и никто ничего не понял. В этот момент Иуда как бы нечто понял, некую истину глобальную, то, что весь мир недостоин, не то чтобы крупицы какой-то истины Христа, вообще ничего не достоин. И когда он пошёл вниз с этой горы, пошёл по селению, «весь мир свернулся», как там у Андреева сказано, «апельсиновой корочкой у его ног». Я подобное испытал в психушке, когда вот я сидел. Меня накачали какой-то хуйнёй, я подошёл к окну (а у меня там как раз незадолго до этого Костя, такой солдат, покончил с собой), и я в некий момент вдруг неожиданно просто почувствовал, что это всё вокруг, оно по большому счёту это, «как апельсиновая корочка у ног». Потому что если имеешь хоть что-то там по-настоящему такого живого, так это всё вокруг вообще ничего не стоит, этому цена вообще три копейки по большому счёту. Ну я вот потом такую песню написал, когда из психушки вышел, — «Иуда будет со мной»…
«Оптимизм»
Вот песня такая, песня не моя. Песню сочинил некто такой, человек у нас есть, Манагер. У него группа называется «Армия Власова». Песня — она очень, как мне кажется, подходит к состоянию, которое испытывает вообще вся наша страна, или, там, тусовка вот наша, вообще. Песня очень короткая, но очень содержательная, в некотором роде (смеётся). Кроме этого, песня в некотором роде, может быть, даже отчасти написана про состояние, которое испытывают люди вообще, живя в Киеве…
«Спать»
(Записка из зала)
— Егор, а как ты относишься к Фёдору и «Нолю»? Нравится то, чего они делают?
— Мне ужасно нравится у них вот песня… Ой, чёрт, забыл, как она называется… там «Марш…» такой, типа «Маршем по жизни», или как она называется. Вот эта у них очень клёвая. А я их давно очень не слышал вообще, то есть уже, наверное, года два не слышал. А то, что последнее у них слышал, ещё году в 88-м, причём я слышал в Киеве, они здесь играли. Рома Альтер устраивал концерт. Так там какой-то, чуть ли не арт-рок какой-то был, то есть мне не очень понравилось. Вообще, группа-то клёвая, конечно. Вообще ни на что не похоже. Особенно мне этот период у них нравится, сразу после «Драчёвых напильников», такие песни клёвые у них были, песен пять было вообще крутейших, конечно…
(Записка из зала)
— Егор, как ты относишься к фразе Кинчева насчёт того, что «каждый в душе Сид Вишез, а на деле Иосиф Кобзон»?
— Ну чё, хорошая фраза. Так оно почти всегда и есть (смеётся). Особенно в отношении этих пункеров, которые с гребнями ходят в Питере, в Москве. Вообще, по-моему, один в один. Там даже не Иосиф Кобзон, а… (смеётся)
(Записка из зала)
— Конечно, вы много читаете. Чему из книг вы отдаёте предпочтение?
— В каком смысле? Непонятно. У меня вот Достоевский — это мой вообще любимый писатель. Ну, вот, например, Кастанеду люблю, причем даже не как писателя, а вообще. Сэлинджера люблю очень. Много чего люблю. Борхеса люблю.
Вот песня Янке посвящается. Одна из моих последних.
«Про мишутку»
(Прерывает песню): Бля, не помню её…
«Лоботомию»?
«Лоботомия»
Это песня посвящена Димке Селиванову, нашему гитаристу, который покончил с собой. Ну вот, как я её сочинил… Я смотрел фильм «Иллюзионист» и просто представил себе, что испытывал Селиванов перед смертью, что он просто сидел и в окно смотрел…
