Сегодня концертик будет такой, в некотором роде, спокойный, именно как бы для своих. Если там будут какие-нибудь вопросы, можно там задавать, или, там, записки писать. Так что у нас такое как бы состояние… Спокойное и весёлое…
Звучит песня «Like a Rolling Stone»
Этим летом… Я не знаю, может быть, это потому, что у нас группа такая или музыка такая, или, у нас, по большому счёту, религия такая, но у нас, так или иначе, кто-то помирает. Этим летом у нас умер ещё один мой соратник (из группы «Адольф Гитлер», который со мной долгое время играл, автор песни «Эй, брат любер») — Женя Лищенко. Это вот памяти его песня такая.
«Отряд не заметил потери бойца»
Старая песня такая, грустная.
«Хороший автобус»
В этом году мы записали новый альбом. Ну, это, возможно, последний альбом именно как «Гражданской Обороны» будет. Называется «Инструкция по выживанию». Я уже говорил во время концерта электрического, когда мы приезжали, что группа распалась, к сожалению. Ромыч занимается… ну, всевозможными религиозными делами (Ромыч — лидер группы «Инструкция по выживанию»). Альбом мы записали по некоторой причине, с одной стороны, потому что… Ну, хотелось, чтобы песни, которые «Инструкция по выживанию» играла и сочиняла в 88-м, 89-м году, остались записанными. Потому что у них не осталось ни одной нормальной записи — в студии они не записывались вообще, у них были только несколько зальников, и всё. Поэтому бо́льшая половина концепта — это то, что не осталось в записи в оригинальном исполнении «Инструкции по выживанию» вообще…
«Непрерывный суицид»
У нас очень много всевозможных таких суицидальных тем, нас очень много обвиняют Коля Рок-н-ролл, Свинья и прочие, что мы, так сказать, чуть ли там не провозвестники смерти. Ну, в некотором роде, это, с одной стороны, так оно и есть, потому что… Ну у меня такая теория существует по поводу того, чем мы занимаемся, и по поводу того, чем вообще, так сказать, ну как бы, если так взять — некий «миф о роке». Мне кажется, что рок — это нечто типа религии самоуничтожения. То есть человек, который входит в эту систему — скажем, рока, там, или как-то ещё — то есть он входит в некие правила игры, в которой человек за некоторое время жизни, ну, может быть, пять лет (то есть достаточно мало), проживает… ну… лет шестьдесят, как обычный человек, эмоционально. Потому что каждый концерт нормальный (это независимо, человек играет или находится в зале) человек проживает столько эмоций, столько энергии из него выходит, что это неизбежно ведёт к тому, что жизнь будет прожита очень скоро. Это то же самое, что было с Йеном Кёртисом и с Моррисоном.
А во-вторых… Ну, вот у нас, допустим, гитарист группы — Димка Селиванов, который с нами очень долго играл, с собой покончил…
У меня существует такое мнение по поводу тех людей, которые кончают с собой, что это не только не грех, а эти люди, в некотором роде, святые. Потому что тот человек, который кончает с собой, он жертвует самым ценным, что для обычного, скажем, для массового человека самое ценное, то есть жизнь (та жирная жизнь, которая его окружает, так или иначе, и система ценностей, которая его окружает) во имя некой идеи, ну, любой идеи, которую он здесь не нашёл. Это без разницы, какая идея. В этом смысле каждый человек, который ушёл таким образом, видимо, святой.
(Голос из зала)
— Это сила, Егор!
— Да. Это, видимо, сила такая. Я к этим людям отношусь с глубоким почтением и уважением…
«Новая правда»
Бытует мнение, что то, чем мы занимались долгое время (в 87-м году, в 86-м), — это некая политическая деятельность. Это то, за что нас Артём Троицкий грязью поливает до сих пор, — это якобы то, что мы занимаемся политикой в чистом виде. Ну я несколько раз давал интервью и говорил это: по сути, эти политические символы, которые у нас встречались — это, в общем-то, не политика. По большому счёту (на 70 %) — это вообще не политика, это… скажем так… это некие образы или символы, некое отношение к некоему мироустройству (или миропорядку), который существовал и существует всегда; просто в то время было легче и понятнее для всех (для нас, для масс и для всех), это так или иначе трансформировать в некие политические символы. То есть это даже… Это разговор не о том, что наши песни антисоветские или не антисоветские. Это по большому счёту, вот, как я, что в них вложил — это песни антисоциальные, в первую очередь…
«Харакири»
Следующая песня посвящена Димке Селиванову, нашему гитаристу, который покончил с собой в марте прошлого года.
«Вершки и корешки»
(Записка из зала)
— Не кажется ли вам, что некоторые ваши песни носят излишне конъюнктурный характер?
— Я сразу могу сказать, что песни сочиняю как бы по некому принципу, что песня должна… с одной стороны, это то, что я полностью выражаю в ней, вчистую, так сказать, какое-то состояние в данный момент. А во-вторых, песня «должна работать». Чтобы она «работала», нужно, чтобы она была не то что яркая, а, скажем, должна быть с красивой мелодией или ещё как-то. У меня такое отношение. В результате возник такой как бы парадокс, что, с одной стороны, песни нравятся тем, для кого они предназначены, а с другой стороны — песни нравятся гопникам. Вот такая возникла ситуация. То есть на наши концерты собираются именно те, для кого эти песни поются, а половина народа — это гопники, которые постоянно бьют морды на концертах. И ещё собирается некая, самая ненавистная мне, тусовка — это эстетов, под руководством «троицких» всевозможных и так далее. То есть, когда собирается эта тусовка пидориев, которые ходят на все концерты и постоянно слушают какие-то арпеджио, там. Получается то, что у нас публика в зале постоянно делится как бы на три такие части: то есть свои (которых, как обычно, всегда, самое меньшее количество в зале, их вообще единицы), постоянно гопники и постоянно, в общем-то, эстеты.
(Записка из зала)
— Как Вы относитесь к Саше Башлачёву?
— Я считаю, что Башлачёв — это самый вот… ну, я не знаю даже, как выразить, какой эпитет… это самый крутой или честный человек в нашем роке, который был. То, что… Мы с ним встречались в 87 году, и у нас вышла встреча в некотором роде неприятная в то время — (то, что я некоторое время говорил на интервью) — то, что мы с ним разговаривали в 87 году — у меня сначала возникло такое, не то что предубеждение, а чувство, что этот человек крайне устал и внутренне умер. Но вот сейчас я просто понимаю ситуацию, в которой он находится, у меня вот такое чувство, что, в некотором роде, я к ней тоже подхожу, скажем так. То есть то опустошение, в котором он находился в 88 году перед смертью, это тоже наступает во всей ситуации в нашей стране, в нашем роке. Башлачёва считаю, особенно песню «Егоркина былина», которая у него (не потому, что каламбур) — это самая крутая, наверное, песня, которая была в советском роке вообще.
(Записка из зала)
— Егор, Вы собирались свой проект «Коммунизм» воплотить в кинематографе. Как это будет выглядеть?
— Мы собираемся снять фильм, действительно. Фильм будет называться «Сатанизм», судя по всему. Мы уже записали к нему звуковую дорожку. Фильм будет выглядеть, как смесь между собой, скажем, внешне не связанных кадров, которые воплощают реальность, которая вокруг нас. Кадры должны мелькать с такой быстротой, что… то есть, если кто знает, это должно выглядеть в кинематографе, как в музыке, допустим, играет группа Napalm Death. Чтобы человек, который, допустим, это вынес до конца (минут сорок, допустим, чтобы его привязать к креслу или ещё как-то), то есть вышел полностью со съезженной крышей… Я не знаю, удастся это воплотить или нет — у нас нету ни камер, никаких условий для этого, но, возможно, что мы когда-нибудь это сможем сделать.
(Записка из зала)
— Как ты смотришь на урлаков?
— Ну это понятно всё (смеётся). И так ясно… То есть реальность такова, что без этого просто нельзя.
(Записка из зала)
— Егор, твой брат говорил, что возможно ваше сотрудничество. Реально ли?
— Ну мы с ним разговаривали давно, наверное, полгода назад. Он сейчас занимается тем, что… Ну, с одной стороны, он играет музыку абсолютно не ту, которую играем мы. Мы собирались с ним воплотить в плане «Коммунизма» или какого-нибудь ещё авангардного проекта. Наше сотрудничество возможно только в этом. В плане «Гражданской Обороны» это никак, конечно, невозможно. Потому что он подходит к музыке, с одной стороны, как человек джазовый, а с другой стороны — как человек, воспитанный на классике, причём классике и авангарде XX века. И поэтому я не знаю, каким образом это наше сотрудничество удастся. Возможно, что это удастся, причём даже вот у вас, в городе Киеве, потому что Володя (устроитель концерта) собирается устроить концерт, видимо, в сентябре или в октябре, совместно «Три О» и наш. Но не знаю: как «ГО» мы больше, в общем-то, уже не играем. Но, возможно, как «Коммунизм» мы соберёмся и сделаем нечто такое общее. Но это, кроме курьёза, я так думаю, ничего не будет собой являть (смеётся).
Кстати, к вопросу о Башлачёве… Песня, которую я сейчас исполню, она хоть внешне и, в общем-то, не похожа ни на какие башлачёвские вещи, как мне кажется, но она навеяна Башлачёвым. Я когда впервые услышал его «Концерт в Новосибирске» (в 85 году), я после этого пришёл домой, очень долго не спал, часу к третьему ночи такую песню родил:
