Алексей Коблов – Сияние. Прямая речь, интервью, монологи, письма. 1986–1997 (страница 15)
Е.: Тогда это был наш первый концерт на большой сцене. До этого всё в подвалах каких-то играли, дома играли, в основном у меня в квартире давали концерты человек на десять-пятнадцать. После фестиваля, когда вернулись в Омск, я две недели записывал свои альбомы — две недели, пока шла бумага из Новосибирска в Омск. Бумага от фестиваля о том, что мы, фашисты, там выступили. Написал кто-то из организаторов, какие-то комсомольцы. Бумага имела хождение в Омске: вызывали всех подряд. Меня сразу же вызвали в психушку и решили там оставить. То есть вызвали, сказали что-то про новосибирский фестиваль и добавили, что «сейчас за тобой санитары придут, и всё». И пошли за санитарами. Тут я дверь открыл и убежал. Сразу «скорая помощь» на дом приехала — меня забирать. У меня с собой было сорок рублей и сумка со свитером.
М: Подходящий комплект…
Е.: На сорок рублей я купил билет на поезд до Москвы и уехал. В бегах был три или четыре месяца. Начался розыск — это был как раз 1987 год, всё лето. Не помню, виделись мы с тобой тогда или нет? Я был в Симферополе, Киеве, Москве, Ленинграде. Я постоянно ездил. Познакомился с Шевчуком — со всей тусовкой. А потом позвонил домой, мне сказали, что дело прекратили и меня искать перестали. Вернулся с опаской, даже дома сначала не жил. Смотрю: меня никуда уже не вызывают. Всю зиму вообще не работал — никуда не принимали: я вообще-то художник.
М: По образованию или призванию?..
Е.: По призванию. Образования никакого нет, просто художник-оформитель. Я хорошо рисую: умею Ленина нарисовать, лозунг…
М: И никаких учебных заведений не кончал?
Е.: Десять классов. Принципиально никуда не пошёл. Я и десять классов доучивался для того, чтобы в армию не попасть…
М: А что, с десятью классами в армию не берут?
Е.: Да нет — так сразу после восьмого могли забрать, а я ещё два года (9–10-й классы) как бы отсрочку имел…
М: Давай вернёмся к завершению истории «ГО» на сегодняшний день.
Е.: Когда я приехал, всю зиму — пока не работал — песни писал. Сочинил очень много — в неделю песни по две. Самый плодотворный период (не то, что сейчас: за последние шесть месяцев я всего песни три сочинил). А там как пошло… Причём совершенно разные песни. Три альбома записал: «Боевой стимул», «Так закалялась сталь» и «Всё идёт по плану». Уже после этого съездил в Новосибирск на 2-й фестиваль, и сразу после фестиваля начались гастрольные дела. До этого в залах не играли, и я был не расположен к концерту.
М: Как реагировали и реагируют на ваши концерты?
Е.: То, что мне сейчас не нравится, — это пошла ГО-мания. Народ ходит на ГО, как он ходит посмотреть на Цоя.
М: Как записывались песни «ГО»?
Е.: Весной 1987 года, когда вернулся в Омск из Новосибирска, записал в течение двух недель все пять первых альбомов. Это песни разного времени. Начинал в девять часов утра и кончал в одиннадцать вечера. Поставил себе такую задачу. Понял, что если сейчас не записаться, то, может, потом такой возможности уже не будет. Да так оно и было.
М: Все пять ранних? Но ведь на альбомах стоят разные даты?
Е.: Я, честно говоря, на альбомах мифические даты поставил.
М: И те, что датированы 1988 годом, они тоже не последние?
Е.: Это работы 1987 года. Если уж так говорить, у меня все альбомы выходят с опозданием на год-полтора. Например, альбомы тех лет: «Некрофилия» — только пять песен 1987 года, остальные 1986-го; «Тоталитаризм» — то же самое, пять песен; в «Хорошо» две песни 1987-го, остальные 1986-го; в «Красном альбоме» все песни 1984–1985 годов; песни, которые в «Поганой молодёжи», — 1982–1983-го. Всё это, конечно, с опозданием выходило. Что ещё могу добавить по поводу 1986 года — то, что гэбисты ужасно гадили, не давали записываться. Я, например, договорился с руководителем одной дискотеки из пригорода, что он привезёт мне всю свою аппаратуру на несколько дней. И привёз — на машине; тут, буквально на остановке, подошёл некий лейтенант Михайлюк (или Михайленко, если не ошибаюсь, не помню сейчас точно), показал книжку и сказал: «Если ты сейчас аппаратуру донесёшь, то с твоей дочкой (а у него дочка маленькая) случится беда». Человек ко мне пришёл, сказал: «Извини, мол, парень, мне дочка важней». И всё увёз. После этого понятны мои взаимоотношения с местными властями. И когда я всё-таки собрал кой-какую аппаратуру — это была сборная аппаратура со всего Омска (буквально с миру по нитке, в основном «Клаксон» помог). Тогда я понял, что, если сейчас не запишусь — не запишусь вообще. И начал работать в постоянном режиме. Это меня спасло.
М: А следующий цикл?
Е.: В 1988 году записал альбомы — и «Боевой стимул», и «Так закалялась сталь» — на той же аппаратуре, что и раньше. Таким же образом её свёз. Только барабаны купил уже сам — у «Калинова моста», между прочим.
М: Ты упомянул свою «студию». Это что такое?
Е.: Моя комната, в которой микрофоны, аппарат и пр. Там всё записывалось.
М: А на что писали?
Е.: Я записывал всё на «Олимп». Немножко переделал его. С точки зрения самопальных студий, качество у нас было очень хорошее. На таких дерьмовых аппаратах, на которых мы писались, никто бы так не записался. Советская сборная техника, но всё так хитро подключалось, что звук получился нормальный.
При перезаписи на профессиональной студии Эстонского радио выяснилось, что предложенные Егором оригиналы записаны в противофазе. Ну да не в этом их шарм…
М: Готов согласиться со сравнительно приемлемым качеством, но вот по поводу уникальности: прецедент, насколько мне известно, не единственный — «Облачный край» в Архангельске!
Е.: А ну да, конечно. «Облачный край» и — ещё раннее «ДК»…
М: В общем, у нас умудрялись состыковывать волшебные отечественные аппараты с каким-то вариантом звукозаписи.
Е.: Но если учесть, что я делал 6 накладок (шестая — с ревером), а «ОК» — они накладок практически не делали, писали живьём. «ДК» тем более писали живьём: полностью все инструменты, потом вокал. Я же писал сначала барабаны, потом гитару, потом один бас, затем ещё голос вместе с гитарой одновременно, наконец, всю запись через ревер прогонял. И после всего ещё качество какое-то оставалось.
М: Егор, я ни в коей степени не умаляю твоих инженерно-режиссёрских заслуг…
Е.: Просто я очень горжусь этой работой в наших условиях.
Альбомы:
01. Поганая молодёжь (1986)
02. Оптимизм (1986)
03. Красный альбом (1987)
04. Мышеловка (1987)
05. Хорошо (1987)
06. Тоталитаризм (1987)
07. Некрофилия (1987)
08. Всё идёт по плану (1988)
09. Так закалялась сталь (1988)
10. Боевой стимул (1988)
11. Русское поле экспериментов (1989, октябрь)
12. Война (1989, октябрь)
13. Здорово и вечно (1989, октябрь)
14. Армагеддон-попс (1989, октябрь).
М: Скользкая тема — почему при всей эрудиции и высокой личной культуре (прости за газетные штампы) в твоих текстах столь часто присутствует мат? Я не могу сказать, что это меня как-то особенно задевает — нет, после «Заветных сказок» Афанасьева[3]и ряда стихотворных опусов нынешних и прошлых классиков вряд ли можно воспринимать мат как культурный нонсенс. Но, при всей естественности подобного языка, у меня лично никогда не появлялось желание вводить его в собственный быт и, соответственно, возникал интерес — откуда у других такая потребность берётся? Понятно, что всё условно: придумали люди слова и сказали, что это — хорошие, а это — плохие. Но коль скоро всё-таки уже существует определённая внутренняя дисциплина, в чём смысл желания её уничтожить?
Е.: Мне изначально было ясно — если играть рок, то играть «на всю катушку», называть вещи своими именами — то есть надо быть естественным. Некоторые вещи невозможно выразить, кроме как чисто по-русски. Когда я это понял, возник некий вектор. Всё, что мы делаем в «ГО», движется по своего рода спирали — по степени крутизны: как только поехало, сразу стало ясно, в какую сторону ведёт. Поначалу я пытался это движение опередить, в 1987 году даже забежать вперёд — стать круче, чем надо на данный момент. Отсюда возникли всякие чисто социальные дела, типа «Анархии»[4] и т. д. Они мне сейчас не нравятся, я их не исполняю и перезаписывать не буду. То же отчасти было и с матами.
М: Период альбома «Некрофилия»?
Е.: Да, пожалуй…
М: Там есть одна песня — женский вокал…
Е.: Это Янка поёт — её песня…
М: Не является ли там подчеркнутое смакование в демонстративно красивой мелодии матерных слов нарочитым желанием перечеркнуть эту внешнюю красивость? Складывается такое впечатление, что для поющего сами эти слова не настолько естественны, чтобы воспринимать их как само собой разумеющийся (для него) язык, а наоборот — некая самоцель, любование собственной смелостью — по сути, мат становится самоцелью…
Е.: Я не считаю, что это плохо. Рок по своей сути — концептуализм…
М: Извини, но, насколько мне известно, концептуализм имеет множество разных трактовок. Пока это не ответ, а только красивое слово…
Е.: Хорошо, скажем так: концептуализм — это как бы некое искусство, которое направлено на то, чтобы выбить человека из обычных нормативов сознания, логических нормативов. Причём, чем сильнее выбьешь… чем сильнее тетива натянута, тем дальше стрела летит.