Алексей Коблов – Сияние. Прямая речь, интервью, монологи, письма. 1986–1997 (страница 14)
М.: А что хотели?
Е.: То, что огромное количество антисоветской литературы храним, фашистские регалии, готовим террористические акты, взрывы заводов. Когда меня вызнали, уже лежала здоровая пачка дел. Меня при этом сразу же выгнали с завода, где я работал художником. Как оказалось — незаконно, не успели документацию оформить. Я потом в суд подал и процесс выиграл. Но совершенно очевидно — был звонок, и меня выгнали. А мы как раз в это время с Кузей вдвоём альбом записывали, когда нас забрали. Кузю вперёд, меня попозже. Забрали и стали пугать. Раскрутка шла пункт за пунктом. Например, пункт «а»: «Вот такая-то книга, где ты её взял?» А у меня Набокова нашли, «Приглашение на казнь». Дома обыск был — не официальный, а именно такой, как бы «добровольный»: приходят четыре человека и всю комнату обыскивают, без санкции.
Изъяли 4 пластинки «Секс Пистолз», Булгакова «Мастер и Маргарита». Хотели даже Андрея Битова конфисковать, непонятно почему… И вопросы: «Откуда взял?» Всё у них шло в сторону моего брата, что якобы это от моего брата идёт.
Сергей ЛЕТОВ. Старший брат Егора. Его основной инструмент — саксофон, и как саксофонист он принимал участие во многих проектах (ДК, Джунгли, Поп-механика, на данный момент основное место работы джазовый состав «Три О»). Учился в физико-математической школе при Новосибирском университете. Уже по приведённому списку легко догадаться о пристрастии Сергея к делам авангардистским. К панковским замашкам Егора он относился не слишком одобрительно, считая, видимо, панковское упрощенчество профанацией музыки. Эстетические разногласия не отражались, впрочем, на личных взаимоотношениях, которые оставались, судя по всему, вполне братскими. В то же время совместные работы Егора и Сергея мне неизвестны. Цепочка в сторону Сергея, видимо, могла вывести КГБ на «неспокойные» университетские круги в Новосибирске. Но вернёмся к интервью, где остановка произошла на вопросе о происхождении «недозволенных» книг и пластинок…
Е.: …Стал я тогда всевозможные сказки рассказывать — где я всё это брал. Продолжалось неделю-две. Допросы иногда были по 10 часов и больше: брали в 9 утра и отпускали в 10 вечера. Так продолжалось недели две. Потом — я забыл, как эта штука называется — привязывают к стулу и вкалывают в вену что-то типа «правдогонного» средства — когда человек впадает в транс и начинает, так сказать, вещать что попало. При этом угрожают: «Мы, — говорят, — поступим таким образом: тебя накачаем, ты в этом состоянии расколешься, а мы подадим так, будто ты стукач. Попробуй потом отмажься». Я, когда перед таким выбором оказался, решил, что терять нечего и лучше покончить жизнь самоубийством. Написал довольно большое количество писем типа: «Кончаю с собой под влиянием такого-такого майора» и т. д. Об этом знал всего лишь один человек — я с ним вечером разговаривал. А дальше произошла история, мне до сих пор непонятная — откуда им всё известно стало? То есть в комнате было только два человека — я и некий Манагер, который сейчас — группа «Армия Власова». Говорили мы с ним в воскресенье, день я для себя наметил вторник, но на следующее утро меня снова забрали — прямо на улице: затолкали в «Волгу» и увезли. А там уже сказали, что им всё известно, но ничего, мол, у тебя не выйдет: все эти «героические» дела ни к чему не приведут и никого из нас (гэбистов) не посадят, дела не прекратят, но раз уж ты такой смелый, то на определённый срок получай передышку. И отпустили. Я приехал домой, и буквально через пять минут меня забрали в психушку. Привезли и сказали, что им позвонили и предупредили, что я хочу с собой покончить. Я им полностью рассказал, как дело было, про КГБ и т. д. Они перезвонили в КГБ, и оттуда им дали указание держать меня до конца съезда. Так и получилось — я сидел три месяца…
М.: Об этом звонке откуда тебе известно?
Е.: Начальник отделения сказал (фамилию не хочу называть). Он был как бы на моей стороне… Там даже небольшая войнушка произошла: в местной психушке решили материалы по поводу КГБ в дело подшить и чуть ли не в прокуратуру двинуть — в общем, некоторое время какая-то склока между ними продолжалась… Продержали меня до конца съезда, после чего постоянно существовал некий контроль. А со всех, кто имел со мной дело, взяли подписку, что они больше со мной общаться не будут, иначе… Бумага называлась: «Официальное предупреждение», от прокуратуры, заверенное. Иначе там три года, два года — за хулиганство и т. д.
М.: Съезд ты имел в виду?…
Е.: 27-й. Сейчас точно не помню, но, кажется, я вышел 7-го марта. Ну и всё, после того как вышел, оказался в ситуации, когда со мной вообще никто дела не имел. Ходили про нас всякие слухи, даже написали статью в местной газете. Статья называлась «С чужого голоса», и говорилось, что мы фашисты. Кузя в это время в армии был. Причём его сразу же забрали — в течение одного дня (это было, когда я в психушке сидел). Вызвали на сборный пункт числа 27 декабря — как раз перед самым концом призыва. Забрали и даже не дали с родными проститься, вещи собрать — тут же посадили в вагон и всё, поехал. Отправили куда-то вроде Байконура, в Казахстан, в стройбат, закрытую зону. Там он даже с родными, по-моему, не виделся. И так два года было. А я в это время оказался в полной изоляции. Единственная группа, которая решилась со мной иметь дело, это «Контора Пик & Клаксон». В самом конце 1986 года они захотели со мной встретиться. Причём они думали, что мы действительно фашисты, но им было интересно — что за люди такие. Когда же друг с другом поговорили, оказалось, у нас много общего. Они были хиппи, воспитанные на 60-х годах, причем 60-х годах такого психоделического толка: «Grateful Dead», «Velvet Underground». Мы вместе некоторое время играли, репетировали…
М.: Их не пугал весь этот связанный с тобой полицейский ажиотаж?
Е.: В том-то и дело, что не пугал, поэтому я им очень благодарен. Они предоставили мне свои барабаны и инструменты на запись — у меня самого даже гитары не было.
М.: Что же дальше?
Е.: Дальше — мы вместе съездили на Новосибирский фестиваль в 1987 году. Вообще-то поехали просто прокатиться к друзьям в Новосибирск. Приехали на фестиваль, а там вместо «Звуков Му» и «Аукциона» какое-то пустое место, и нам сказали: «А давайте, ребята, сыграйте».
Поскольку волею судеб мне довелось присутствовать на этом фестивале и даже изображать значимую фигуру в жюри, ситуация в Новосибирске мне была известна и выглядела она чуть сложнее, чем это прозвучало в словах Егора. А именно: действительно, пустое место имелось. Долго колебавшийся «Аукцион» в последний момент всё же ответил отказом, хотя сам по себе фестиваль был вполне достоин внимания (в отличие от последующих новосибирских рок-актов — с моей субъективной точки зрения). Но отсутствие тех или иных приглашённых коллективов отнюдь не становилось катастрофой для организаторов, хотя и вызывало определённые трения в отношениях с тогда ещё многочисленной публикой. «ГО» возникли сами. Егор пришёл в оргкомитет и репликой типа: «Здесь, на фестивале, присутствует полный состав нашей группы из Омска, и мы хотели бы выступить» привлёк внимание вечно озабоченного администратора из вышестоящих культурных органов Слуянова. Чиновничий аппарат к тому моменту даже в отдалённых российских областях постепенно склонялся к политическому авантюризму и либеральному экспериментированию — тем более в условиях ПЕРВОГО местного рок-фестиваля. После небольших консультаций группе дали «добро» на выступление в дневном концерте при обязательном условии: предварительном знакомстве с текстами. Егор где-то за углом от руки набросал примерное содержание планируемой программы, явно смягчая не совсем «благопристойные» выражения. Держались музыканты с достоинством, но скромно и вполне вежливо — до сцены.
На сцене «ГО» выглядело весьма эпатажно, но несколько затянутое и не всегда вразумительное выступление постепенно стало утомлять публику, пришедшую в себя после первой реакции на внешний вид и манеру поведения панковской «обороны». Добавляя экзотики, солист стал всё чаще и чаще отступать от представленных текстов, и со сцены зазвучали слова — не матерного, но тогда ещё не совсем привычного для наших культурно-дворцовых стен характера (потом это всё группе припомнили). Концерт прошёл бодро и кончился сам по себе: «оборонцы» исчерпали свои возможности и ушли без бурных оваций. Как сейчас понятно, под именем «Гражданской Обороны» выступил своего рода сборный коллектив друзей и соратников Летова, включая поддерживавший его «Пик». Первую часть программы составляли их песни («Мы сядем на танк и поедем воевать…»), потом Летов спел свои.
И ещё одна реплика в адрес организаторов. Конечно, факт «литовки» текстов — проявление политики администрирования. С другой стороны, любой менеджер любого фестиваля должен представлять, кого он выпускает на сцену. И уж если выпустил — изволь за любые последствия винить самоё себя. В Новосибирске ситуация была иной — ближе к традиционно-советской: «Гражданская Оборона» партизанским путём прорвалась на сцену (и уж там дала себе возможность «оттянуться»), а административные ортодоксы не могли простить, что их провели за нос… Хотя по нынешним меркам всё было более чем пристойно. У меня лично осталось впечатление взаимной «подставки» с обеих сторон. Вряд ли «ГО» выпустили бы в том виде, в каком они реально собирались выступать: не настолько ещё «смелой» была ТА администрация — и Летов, полагаю, вполне сознательно — ради выступления — пошёл ни обман. С другой стороны, сама система жестких ограничений и суровой «ответственности» была абсурдной. Спустя год она уже полностью себя изжила, но тогда всё происходило как при развитом социализме: действие рождало противодействие, и каждый действовал по своим законам выживания. Что касается концертного опыта, то у «ГО» его не было вовсе, ибо, со слов Летова: