Алексей Коблов – Сияние. Прямая речь, интервью, монологи, письма. 1986–1997 (страница 13)
РИО: Видимо, абсолютно честный человек и есть новый Спаситель-Мессия?
Е.: В принципе да. Наверняка это должен быть человек искусства (которое сейчас настоящее), это и есть некий Спаситель… А когда он понимает, что сделал определённую работу, ему здесь ничего не остаётся, как умереть.
РИО: Да, так получилось с Башлачёвым… Он погиб 17-го числа, а 19-го должен был выступать у нас в ДКЖ, на устном выпуске РИО. Я должен был открывать его концерт. И попытался представить, каким он будет через 5 лет, но не смог. Я понял, что ничего уже не может быть через 5 лет. И буквально на следующий день мне позвонили и сказали, что Сашка разбился. Я не удивился. Понимаешь? Такое было ощущение (я потом его сформулировал), что он сказал всё, что хотел сказать, и продолжать дальше физическое существование ему было не нужно. Поэтому он решил уйти.
Е.: Да, тем более, мне кажется, существует некий уровень крутизны, за которым всё, что делается человеком, в формы, доступные пониманию, не облекается. А облекается в столь странную форму, которая уже не находит понимания.
РИО: Да, она уже словесно вообще не выражается. Или должен быть качественно другой уровень понимания, которого у нас, обычных людей, просто нет. У любого искусства есть предел, который не абсолютен, но для нас, для живых людей, имеющих некие чувства, он является пороговым…
Е.: Он преодолим, но дальше уже идёт то, что с этой реальностью не совсем связано. А может быть, и вообще не связано. Мне кажется, самое страшное — я понял после Башлачёва, и особенно Селиванова — это заживо умереть. Сам процесс творчества подразумевает что? Человек — независимо, какой он изначально был — идейный или безыдейный, доходит до предела крутизны, где в некой точке происходит момент выбора. Оставаться здесь, в этой реальности, либо идти дальше. Если человек идёт дальше, то он отсюда уходит, как Ян Кертис или Джим Моррисон, скажем. И не обязательно смерть, он может просто с ума сойти или в горы податься. Он может просто на заводе до конца жизни проработать. Со стороны это будет непонятно… Либо человек остаётся в реальности, выходит как на неком этаже из лифта, а лифт уходит. И он на этом этаже начинает озлобляться, ожесточаться, цинично и злобно торговать собой. Это самое опасное. Как я понимаю, большинство сейчас в роке этим занимается. Такого масштаба зла и количества таких людей, как в роке, нигде нет…
Ленинград к тому времени становится чем-то вроде дополнительной штаб-квартиры «Обороны». Группа вступает в Ленинградский рок-клуб, открывший в тот момент членство для иногородних групп, помогая им таким образом легализовать концертную деятельность.
Егор Летов о концерте американской группы Sonic Youth в Москве в апреле 1989 года
…Такое впечатление, что это музыка холодная — изначально холодная, как задумана, а сыграна очень энергично, горячо. Мне было очень интересно сравнить их с пластинкой — как на деле технически создаётся музыка, которую я слышал. Я очень обрадовался: оказалось, что они используют только один приём, которого нет у нас (Егор имеет в виду ГО. — Ред.) — с пропусканием струны между другими струнами. А всё остальное — возить палочкой по струнам, атональное звучание — есть и у нас. Хотя в плане игры у них всё, конечно, гораздо выше. Тексты у них — полная дрянь: такой рафинированный интеллектуальный попс. Смесь ассоциативных дел, ещё — о любви и пр., а половина — вообще ни о чём — дешёвая фантастика. А так — группа входит, безусловно, в десятку лучших в мире.
На этот концерт Sonic Youth в Москве мы ходили вместе, большой компанией: Егор с «ГО»-шниками и приближённые к группе друзья. Приезд в СССР группы такого масштаба и такой актуальности был невероятным событием для того времени. Другое дело, что далеко не все из присутствующих были такими же искушёнными меломанами, как мы, многие вообще слышали их впервые.
Разговор не по существу
Зарисовки из мира современного панка
Июньский «ROCK SUMMER-89» собрал около себя самый разный народ — что, впрочем, не редкость для музыкального фестиваля в нашей стране. Обычная суматошная остановка подобного рода мероприятий не способствовала фундаментальным исследованиям, сводя все разговоры к краткому обмену мнениями по поводу и без повода. Один из подобных диалогов я рискую предложить вашему вниманию по причине его актуальности и значимости для себя лично. Речь идёт о модной на минувший год группе «Гражданская Оборона», выяснить некоторые особенности существования которой мне хотелось уже давно. Воспользовавшись присутствием Егора Летова в Таллинне, я и попытался это сделать. Некоторое отсутствие динамики разговора, вероятно, может быть объяснено постфестивальным пресыщением, хотя фракция Летова демонстративно покидала фестивальную площадку во время выступления некоторых неприемлемых для них исполнителей (например, Роберта Крея) и потому теоретически имела больше времени для отдыха. Итак, панковская «Гражданская Оборона» образца 1989 года в лице своего лидера Егора Летова.
М.: Скажи, пожалуйста, «ГО» свой конкретный постоянный состав имеет или нет?
Е.: Сейчас, видимо, да. Но, по сути, она была задумана как группа одного человека.
М.: Одного человека — это тебя?
Е.: Как, в общем-то, любая группа, как мне кажется…
М.: А «Битлз» были группой далеко не одного человека, даже наоборот!
Е.: Ну двух человек. Оптимальный состав — это два лидера в группе. Сейчас в «ГО» это налицо!..
М.: Второй лидер, надо сказать, что-то пока не слишком заметен…
Е.: В «Коммунизме» — заметен…
М.: Каждому лидеру — по группе!
Е.: Нет. «Коммунизм» — это группа, где мы вдвоём играем. Один без другого практически ничего не может сделать. Да и «ГО» была изначально задумана как группа из двух человек: Кузя и я…
М.: Кузя — это?..
Е.: Басист. Сейчас он, и в первых двух альбомах половина его вещей. Причём вся музыка вместе писалась… Потом, когда у нас был период гонений, мы некоторое время вместе не работали: он в армии был два года, потом болел. А сейчас мы снова играем.
М.: «Период гонений» — он с чем был связан?
Е.: Ну как с чем… Тебе всю историю рассказывать? Это было так: когда мы появились, «текста» не имели ничего политического. Какой-то экстремизм, конечно, был, но сейчас это слушается, как детские дела. Хотя, по сути, это был панк, и, видимо, из-за названия, поведения и тому подобного власти к нам внимание имели. Вокруг нас постоянно существовали какие-то легенды в огромном количестве: то, что мы якобы фашисты и тому подобное… Это из-за того, что у меня было много пластмассы, всякой информации. Место было — то, что называлось «Гроб Рекордс». И это не «мифическая студия», как ты написал в статье[2], это действительно такое место, где стояли магнитофоны, аппаратура, приходил ограниченный круг людей, где мы занимались, записывались… И пошли всевозможные слухи по городу Омску. А у нашего гитариста — Андрея Бабенко — мать работали то ли деятелем партийным, то ли ещё кем-то. В общем, услышала она наши записи, решила, что всё это антисоветчина, фашизм. Пошла и донесла на нас в КГБ.
М.: Мать на сына!
Е.: Да, и вообще на нас: дескать, сын попал в некую компанию, совратили, с пути сбили истинного — повлияйте. Ну сына вызвали, сделали ему прочистку мозгов, после чего он исписал огромные стопки бумаги, например, что у меня якобы множество журналов «Посев» — в общем, мифические вещи. Потом он из группы ушёл, но нам не сказал, что его вызывали, — это уже после стало известно, когда нас всех стали вызывать. Всё лето, с марта по октябрь 85-го года они собирали на нас материал, засылали каких-то стукачей, а в октябре нас стали резко забирать, туда — в ГБ. Началось с того, что нас начали просто бить на улице. То есть подходили люди в спортивной форме, одни и те же, судя по описанию, и по одиночке всех били. Просто подходили и говорили: нам не нравится ваше поведение, как ты выглядишь и… резкий удар в лицо. Причём это в местах скопления людей: на остановках, в центре города, на площадях и т. д.
М.: Мне приходилось слышать про такие вещи — о Харькове, например, но, глядя отсюда — из Эстонии, подобные рассказы я воспринимал как нечто преувеличенно легендарное…
Е.: Нет, нет — били. «Доктор» в Москве били. Многие через такое прошли — это определённая метода. Нас били некоторое время, примерно месяц, причём довели до такого состояния, что из дома стало боязно выходить. Потому что выходишь — человек стоит на остановке, ждёт. Вот так. А потом нас начали просто забирать и запугивать. Ну, как обычно. Нас забирали как по спирали, то есть до главного в конце — меня последним, а до этого забирали всех по кругу.
М.: Таким образом, ты шёл за главного?
Е.: Да. Я до сих пор уверен, что если б тогда — сейчас я расскажу всё — если б тогда я одну акцию не совершил, то могли и действительно посадить. Потому что раскрутка была глобальная. То ли им надо было организацию какую-нибудь раскрыть, не совсем мне понятно… В общем, стали собирать сведения и оказывали давление такого рода: вызывали и требовали: «Вот, если не скажешь то-то, не подпишешь, то мы тебе сделаем то и то…» Если человек на это не шёл: «Хорошо, тогда мы твоей дочке сделаем то-то или родителям». Ну и так далее… В общем, практически все всё подписали, что от них было нужно.