Алексей Коблов – Сияние. Прямая речь, интервью, монологи, письма. 1986–1997 (страница 12)
Е.: Мы сейчас подошли к осмыслению современного момента. Я думаю, то, что сейчас происходит — натуральный конец всему. Совершенно оправданный и чётко закономерный.
РИО: «Мир, как мы его знали, подходит к концу», — это ведь Гребенщиков. У него по песням море таких пророческих фраз разбросано.
Е.: У меня отношение к БГ странное. Понимал ли он сам, что пишет? Или был просто передаточным звеном? У Борхеса есть такой рассказ — знаешь, наверное — «Тлен, Укбар, Orbis Tertius», там такая мысль: авторов в мире два-три, остальные — как бы медиумы. Потом, когда уходит некая эманация, человек остается таким, какой он есть на самом деле. Всё становится на свои места.
РИО: Тропилло не устаёт повторять, что «Аквариум» — это не собственность БГ, это всё наше, это культура целого поколения, которое нашло одного посредника, чтобы выразить её.
Е.: То же самое и с битлами было. И с Sex Pistols. Наверное, в любой культурной обстановке возникает один… не то, чтобы избранник, а, скорее, козёл отпущения, который и должен отражать эту обстановку.
РИО: Про козлов у БГ тоже было.
Е.: Ага.
РИО: Мне всё же кажется, что он, как и другие медиумы, действует по наитию. Есть ведь два типа авторов…
Е.: Одни выражают свои собственные ощущения, а другие создают новые реальности — то есть авторы в чистом виде.
РИО: Причём, если такого медиума устранить из творческого процесса, его место обязательно займет кто-то, кто всё время был рядом, но до подходящего момента не самореализовался. А когда его время уходит, медиум теряет свой дар…
Е.: Да, вспомни Pistols. Как только момент прошёл, они вышли из этого, оказалось, что каждый из них сам по себе ничего не стоит — ни Лайдон, ни Джонс, ни Кук, никто. Сразу всё стало на свои места.
РИО: А не было бы Pistols, героями стали бы Clash. Или Damned.
Е.: Damned, конечно.
РИО: Может, и лучше было бы. Какие люди!
Е.: А вот у нас настоящего панка, как получается, не было вообще.
РИО: Интересно, почему? При нашей-то извечной социальной ангажированности, пристрастии к содержательным текстам и — это уже из истории — недовольства любой властью…
Е.: Мне кажется, для того, чтобы панк возник, нужно другое. Нужно было накопить определённую степень усталости от той музыки, которая была до него, как это было у них в 1975–76 г.г. Ramones, Buzzcocks, Lurkers — все эти команды — они были своего рода реакцией на Pink Floyd, арт-рок, хард, релакс и все прочие дела, которые расцвели в начале 70-х. Такая музыкальная реакция. А у нас? Народ до сих пор слушает Genesis, Yes и King Crimson и считает это за авангард. Приди на любую пластиночную балку и посмотри, что там пользуется спросом: команды типа Pink Floyd, Led Zeppelin, Deep Purple, Uriah Heep, Nazareth
РИО: У нас до сих пор торчат на формальной технике: крутые запилы, сложные размеры, число нажатых в секунду клавиш. На этом фоне панк явно не котируется…
Е.: По-моему, панк возник как движение примитивистов. По правде, неглупые люди были изначально. Принципы творчества, как у Пиросмани или Вазарели.
РИО: Что касается американцев — всей этой компании из Боуэри, которая собиралась вокруг клуба CBGB, — это абсолютно верно. Патти Смит, Television, Modern Lovers — они были интеллигентные молодые люди, которые искали простоты, откровенности, минимализма выразительного. А английские панки набрели на эту идею случайно, отчасти подражая американским.
Е.: В Англии, как я понимаю, всё началось с того, что появились люди, которые захотели вернуться к корням, начали играть музыку 60-х — вся эта тусовка Stiff Records. Так получилось, что они повторили опыт гаражных техасских групп, начинавших за десять лет до них.
РИО: Англия середины 70-х страдала от перепродюсированного арт-рока и стадионных шоу супергрупп, которые стоили для тинэйджеров слишком дорого. У нас сейчас ситуация в чём-то схожая: концерты популярных групп не по карману подросткам — до десяти рублей! Звёзды недоступны и высокомерны. Может, отсюда и масса новых групп, называющих себя панками?
Е.: Команд, которые играют настоящий панк, у нас почти нет. Кроме Прибалтики, может, всего пять или семь по стране. Остальные играют не панк. В Ленинграде, например, единственная панк-группа — это Бригадный подряд. Не знаю, что они сами в это вкладывают, но музыкально они настоящие панки.
РИО: То, что у нас раньше проходило как панк-рок, к панку отношения не имело. Другой вопрос, что это был такой аналог исторический. Понимаешь? Нельзя пересадить чужую идею на свою почву один в один, надо найти подходящее место на древе культуры, почку похожую, и привить чужой росток. Возможно, Свинья в 80-м был аналогичен нью-йоркским панкам 70-х, скажем Dolls?
Е.: Причём, музыкально это так же звучало. Это был не панк, не хард-кор, а смесь харда, мэйнстрима такого грязного, вплоть до цыганщины, эстрады и блатных песен. Хотя ведь западного панка тогда почти и не слышали. Вот проблема: дефицит объективной информации. Те, кто слушает музыку, кто в курсе, они и сами играют на уровне. Те же «Джунгли». Чувствуется, что они много музыки разной слушают. А человек, который ничего не слушает, он и сыграть ничего не сможет.
РИО: Есть и другая точка зрения: был у меня приятель, который утверждал, что ничего не читает, чтобы сочинять настоящую литературу. Правда, насколько я знаю, пока он так ничего и не написал…
Е.: У меня тоже были такие знакомые — группа «Пик энд Клаксон». Они, ничего не слушая, решили играть авангард. Измудрялись, измудрялись и неожиданно заиграли что-то вроде Manfred Mann`s Earth Band! И только когда услышали настоящего Manfred Mann, поняли, что изобретали велосипед.
РИО: Я думаю, надо обязательно впитывать чужие идеи, переваривать их, через своё сознание, свой опыт пропускать — и тогда они отчасти уже твоими становятся.
Е.: Ну я по себе могу сказать, что процентов восемьдесят того, что я сочинил, было инспирировано тем, что я слушал. Но не обязательно должна быть прямая зависимость. Слушаю я, скажем, Дилана, а потом сочиняю (под впечатлением от него) хард-кор. Могу твёрдо сказать: если бы я ничего не слушал, то ничего бы и не сочинил.
РИО: А вообще ты «быстрый» или «медленный» автор?
Е.: Последнее время я очень мало сочиняю. После того как я написал альбом «Всё идёт по плану», у меня была даже попытка бросить это дело. Для себя я понял, что круче ничего уже не сделаю. Это было на панк-фестивале в Тюмени. Мы с Ромычем (
РИО: Любишь петь свои старые песни?
Е.: Знаешь, пишешь песню, поёшь её первый раз — и это самое интересное. Потом начинаешь играть её лучше, но это уже совсем не то.
РИО: Женя Морозов когда-то рассказывал мне, как записывались первые альбомы ДК. Они писали первый дубль, не зная песни! Он сам пел по бумажке текст, который видел в первый раз, музыканты ни разу не репетировали. И эти первые версии интересно слушать даже сегодня.
Е.: Да. Обычно все первые варианты, самые первые дубли по-настоящему живые. Поэтому я и боюсь старые хиты петь, ничего хорошего из этого не выходит.
РИО: Ты не задавался вопросом, для чего — или, иначе, — почему ты поёшь?
Е.: Я уже писал об этом в «Урлайте». Если же с другой стороны зайти, то все, что мы делаем, это отстранение. Как некая, громко говоря, религия. То, о чем Камю говорил в «Постороннем».
РИО: А как же насчёт общинного мировоззрения?
Е.: Ну да. Это единственная естественная возможность расширения своего эго, личности. А с ним сразу же начинается и отстранение от реальности. Сначала от себе подобных, потом вообще от каких-то существующих форм, а в принципе, и от самой жизни. Конечный результат его — смерть.
РИО: Но это может быть не физическая смерть, а, так сказать, личностная: растворение индивидуума в человеческой массе…
Е.: Нет, это как раз полное выключение из массы. Любое осмысление вызывает отстранение. Отстранение — это отчуждение. Отчуждение даётся перевариванием: человек что-то понимает, преодолевает какой-то уровень, и он для него отпадает. По сути это всё напоминает пирамиду. Естественно, что итог — смерть на её вершине. Хотя, с другой стороны, это и не смерть в обычном значении. Я считаю себя живущим человеком. Для меня смерть — это и есть то, что жизнью называется, такая концентрация энергии, которая уже в физической форме невозможна — и человек тело отбрасывает. Начинается существование на другом уровне. Почему то, чем мы занимаемся, таково? Потому что такова реальность. Даже честному человеку здесь жить негоже. А нормально жить — это значит взвалить на себя такую массу всего, такую сумму греха, что можно умереть духовно очень быстро, просто как лампочка перегорает…